Щепки

Он внимательно смотрел в глаза своему визави, словно пытаясь найти в них ответ на вопрос всей жизни. Прочесть в них решение единственной, закодированной тысячами предшествовавших, ничего не значащих загадок, - главной дилеммы. Медленное, проникновенное, узнающее, понимающее рукопожатие. И он считал ответ. Вот сейчас. Прямо сейчас. Нет!.. - Айзек! – пронеслось над наэлектризованной хмурью, скопившейся над крышей Бартса. Крик смыл вихри чёрных птиц с голых деревьев. – Кабан не увидит небо… Джеймс Мориарти медленно извлёк из раскрытого рта дуло беретты, не решаясь на одно контрольное мигание, словно боясь развеять морок накатившего волной странного стечения обстоятельств. Которого он не планировал. Не просчитывал. - …пока не сдохнет, - закончил он принесённую ветром фразу. Он опустил голову, улыбаясь чему-то, ведомому лишь ему. - Билли,.. ты, как всегда, не вовремя! – словно придя в себя, он подбежал к парапету крыши, озираясь вокруг, цепляясь суженными зрачками в каждое окно, в каждое лицо, осматривая соседние здания и собравшуюся внизу толпу. - А мне кажется, я всегда появляюсь в самый подходящий момент, - ухмыляясь, проговорил человек, медленно выходящий из двери на крышу. В его руках поблёскивал 45-калиберный браунинг, направленный в голову Джима. Акцент американский, такой золотисто-шоколадный загар можно подхватить в солнечной Флориде, лёгкий прищур светлых глаз напоминает о близорукости. Носит линзы и давно, но привычка фокусировать взгляд, слегка смежая веки, осталась. - Знакомься, Шерлок, это Билли… - Уильям. Уилл Грэм, специальный агент Интерпола, - бросает тот в сторону Шерлока. – Детектив, вы можете идти, - он кивнул в сторону выхода, не отпуская взглядом консультанта и аккуратно спуская предохранитель. - Уважаемый… агент Грэм. Не почтите за труд предъявить свои документы, - Шерлок сверлил его глазами и не двигался с места. Мориарти же криво ухмылялся, на пальце исполняя пистолетом вертушку. - Документы в моём фургоне. В пиджаке. Спросите водителя,.. – небрежно бросил «агент», словно отмахиваясь от надоедливого тугодума. – Уходите, Холмс. Дальше я сам разберусь. Если не хотите, чтоб вашего коллегу переехало ещё пару раз… Шерлок свесился с парапета и через мгновение рванул на лестничную клетку, взметнув полами пальто, точно танцующий дервиш. Мориарти медленно приблизился к новой фигуре, прервавшей его решающую, по-матерински вынашиваемую месяцами партию, загадочно улыбаясь. А потом последовал удар. Ещё и ещё. Холмс отчаянно тряс находящегося без сознания Джона, крича на истерично верещащую под ухом дамочку, чтоб вызвала полицию и скорую. Но тут, к счастью, доктор разлепил глаза, осоловело озираясь по сторонам, и, сфокусировав зрачки на Холмсе, ухватил того за плечи мёртвой хваткой и притянул к себе, снова прикрыв глаза и бормоча нечто бессвязное. - Всё хорошо, Джон. Я в порядке. Всё закончилось, - он успокаивающе гладил вновь обмякшего доктора по спине. - Где Мориарти?! – хрипло крикнул Джон, порываясь встать и уже отпихивая друга от себя. - Мо-ри-ар-ти, - не дав тому встать, по слогам протянул на мгновение задумавшийся детектив, словно припоминая вскинутыми вверх глазами, о ком идёт речь. Потом он резко обернулся, ища что-то или кого-то в толпе собравшихся. Вскочил на ноги и стал нервно озираться, панорамно осматривая прилегающую территорию. Снова присев около Джона, он вымученно потёр виски, но через мгновение резко вскинулся, вопросительно и по-хищному растопырив пальцы. Воздух сотрясло громогласное: - Айзек?! Подхватив за локоть Джона, он помчался сквозь толпу в сторону припаркованного в двадцати метрах фургончику с красной номерной табличкой. В незапертой машине никого не оказалось. Пиджак, личные вещи, любая деталь – полнейшее отсутствие. Впрочем, и на крыше Бартса уже давно никого не было. Я любил тебя. Любил в_с_е_г_о тебя. Я любил малыша Джима. Так получилось, что он стал моей погибшей когда-то душой. Его трепещущие неуверенные пальцы, взгляд исподлобья, тихий голос. Эту коллекцию натуралистических марок с экзотическими бабочками и переливчатыми колибри под матрасом, кочующую из тайника в тайник по всему зданию, ставшему нам домом. Его горячие губы над моим ухом и невесомое кольцо рук. Его кошмары, будившие весь цокольный этаж. А наутро, - безразличное ко всему вокруг бледное лицо, и еле заметные царапины у кромки взъерошенных волос. Его мятую и исчерченную карту звёздного неба, скрученную трубочкой под плинтусом – я храню её до сих пор. И я знаю её наизусть. Самоучитель французского, альбом с акварелями африканских ландшафтов. Часы, дни, недели в компьютерном классе – просто рядом с ним, и ползущие бессмысленной матрицей символы на мониторе. Его полочка с трофеями турниров компьютерных игр и первая пара очков. Первая пачка сигарет. Наш первый… Я любил Ричарда. Он был моим лучшим другом, со страстью делившимся мечтой сниматься в Голливуде и ставить моноспектакли в Карнеги-Холл. Я любил его старый красный свитер, в котором мы помещались оба. Кажется, это всё, что осталось ему от отца. Всё, что осталось от прошлой жизни. Я любил. Его томики с фэнтези, брошюры по написанию сценариев, его сказки. Его причудливые рассказы о том, куда мы направимся, как только выберемся. Далёкая зазеркальная Патагония – мы просто обязаны оседлать древний ледник Перито-Морено, и на обрушивающемся с первобытным грохотом обломке мёрзлой воды рухнуть в синюю пучину. Синева этих вод может поспорить лишь с синевой моих глаз, говорил Ричард.. Я даже любил его подружку Индиру, так и норовившую сесть нам на хвост в наших безумных начинаниях и, к слову, ненавидевшую меня. Я любил Айзека. Он стал твоей агрессивной, прозорливой, гениальной, инфернальной эгидой от стрел недружелюбного мира. Я любил его посиневшие от бесконечного письма пальцы, ночами царапающие многоярусные формулы на тетрадных листах, в книгах Ричарда, на жёлтой краске стен твоей комнаты. Я любил манго, что он готов был поедать бесконечно, спуская всю наличность Джима, и любил его нелюбовь к яблокам. То, как он, вспотевший и страшно смотрящий в никуда, проклинал эту «круглую глянцевую химеру с багровым бочком», боясь, что его персональное роковое яблоко однажды найдёт, настигнет. Превратится в огромную луну и впечатает его в земную твердь, - но он не погибнет, а лишь, преодолевая непрочный барьер, влетит с астрономической скоростью в самый ад. Научная периодика, бесплодная переписка с Кембриджем, Оксфордом, Стэнфордом, Гарвардом, Принстоном, Йелем… Их я тоже любил! – за вежливые однозначные ответы в регламентный срок. Совместные планы побега, планы обмана комиссии, планы, планы.. Всё наше прошлое «до» с лихвой окупилось тем залитым солнцем днём, когда тебя ввели в стеклянный вестибюль нашего ‘серебряного’ корпуса для одарённых детей огайских «Хребтов»*. Выжженная земля аппалачей. Вспоминаю нашу охоту на шумных соек и голубые нежные пёрышки, что мы вплетали в мои волосы на манер свободных дикарей, пляшущих в изломанных позах у мирового очага.. Нет, тебя не ввели – окружили безмолвным кольцом.. до тебя будто боялись докасаться – в те дни Айзек безраздельно властвовал в этом теле: хрупком на вид, но не менее смертоносном на деле. Шрамы, шрамы. Пулевые, резанные, изменившие рельеф запястий и лодыжек. Никто не видел – слишком аккуратно были наложены стежки! – никто, кроме меня. Увидев твои глаза, я увидел всего тебя. И почувствовав спиной плеск и волнение Рубикона, я понял, что, наконец, обрёл дом. Нас объединили викторианские своды этой тёмной обители. Наши незаурядные способности. И наши уникальные диагнозы. Именно поэтому нас поселили на одном этаже, а после махинаций и манипуляций Айзека – и в соседних комнатах. Я всегда любил только тебя. Титанической силой всех своих двадцати четырёх личностей. *Афинский центр психического здоровья «Хребты», штат Огайо, США. Естественно, там нет никакого корпуса для одарённых детей.