Fedele a lui

1948 год, август Нью-Йорк Ночь после их разговора не кончилась — она просто стала темнее. Дом дышал ровно, как будто ничего не случилось, но в каждом скрипе пола слышалось «ещё раз» — ещё один шаг, ещё один разрыв, ещё один человек, которого не вернуть. Майкл выключил лампу в кабинете и некоторое время сидел в темноте, не двигаясь. На столе остался прямоугольник света от улицы; в нём белели края бумаг. Он не смотрел на записи — смотрел на ладонь, где ещё будто чувствовалось тепло Риккиного плеча, хотя он коснулся её почти невесомо. Он встал. Прошёл коридором медленно, без цели — так ходят, когда цель есть, но её нельзя назвать. Дверь комнаты Риккарды была закрыта. Слишком правильно закрыта. Никакой щели, никакого света. Майкл остановился, поднял руку — и не постучал. Он мог сказать одно слово: «прости». Мог сказать другое: «я рядом». Но слова в этом доме часто становились оружием. А оружием в её сторону он стрелять больше не хотел. Изнутри донёсся тихий звук — не плач, нет. Выдох. Как у человека, который пытается не сделать следующий вдох слишком громким. Майкл опустил руку. Постоял ещё мгновение, будто отдавал себе приказ — не идти туда, где тебе больно. Потом повернул и пошёл вниз, оставляя за спиной дверь, которую не открыл.

***

Утро пришло без милосердия. Свет лёг на ковёр, на перила, на портреты — и сделал всё таким обычным, будто вчера никто не умер, будто ночью никто не разбивал друг друга словами. Том нашёл Майкла на кухне — не за кофе, не за едой. Майкл стоял у окна и смотрел во двор, где садовник подметал дорожку, как подметают у церкви после службы. — У нас началось, — сказал Том вместо приветствия. Майкл не повернулся. — Что именно? Том положил на стол конверт. Потом второй. Потом сложенную записку на тонкой бумаге, как из офиса, где привыкли печатать чужие приговоры. — Городские проверяющие. Лицензии. Страховки. Пожарные. Всё сразу. И ещё кое-что… — Том запнулся на долю секунды, будто выбирал, каким словом не разбудить в доме панику. — Внизу, у людей, пошёл шёпот. Майкл наконец повернулся и посмотрел на бумаги. — Шёпот о чём? — О том, что Сонни нет. И что теперь… окно открыто, — тихо сказал Том. — Такие вещи чувствуют. Даже те, кто ничего не понимает. Майкл взял первый конверт, прочёл несколько строк и положил обратно. — Кто давит? — Прямого имени нет. И это хуже, — ответил Том. — Когда имя есть — ты понимаешь, куда смотреть. А тут будто город сам решил, что пора. Майкл кивнул. Не удивился. Он этого ждал. Так устроен мир: если у зверя пошла кровь, к нему идут остальные звери — не из ненависти, из инстинкта. — И ещё, — добавил Том и понизил голос. — Про Рикку уже знают. Не всё. Но достаточно, чтобы этим могли воспользоваться. Майкл не моргнул. Только пальцы на краю стола сжались сильнее. — Откуда? — Кто-то видел её. Где-то. И кто-то сказал кому-то. Не обязательно враг. Достаточно одного идиота. Достаточно одной женщины, которая любит разговоры. Достаточно портье, который любит деньги. Майкл медленно вдохнул. В груди поднялось знакомое чувство — не ярость и не страх, а холодная необходимость. Он поставил его между собой и тем, что чувствовал на самом деле. — Лука. — Здесь, — отозвался Лука из дверного проёма. Он как будто стоял там давно. Майкл посмотрел на него. — Ты знаешь, где она была. Лука кивнул. — Адрес помню. — Поедешь туда. Поговоришь с теми, кто её видел. Не грубо, — сказал Майкл, и это «не грубо» прозвучало странно именно из его уст. — Тихо. Купи молчание. Купи бумагу, если она есть. Купи память, если придётся. Лука не улыбнулся. Не спросил, сколько. — Понял. — И ещё, — сказал Майкл. — Никто из посторонних не должен произнести её имя и добавить к нему подробности. Ни сегодня, ни завтра. Лука коротко кивнул и исчез, как тень, которой дали направление. Том посмотрел на Майкла внимательно, как смотрят на человека, который только что выбрал дорогу — и назад уже не повернуть. — Ты уверен, что хочешь сам этим заниматься? — спросил Том. Майкл поднял глаза. — Если это касается Рикки — да. Том не стал спорить. Он просто взял один из конвертов и убрал в папку. — Тогда следующий вопрос: что ты будешь делать с ней? Эта фраза прозвучала почти бездушно. Но Том был не бездушным — он был человеком, который привык превращать чувства в формулировки, иначе чувства убивали бы его каждый день. Майкл помолчал. — Я не буду делать с ней ничего, — сказал он наконец. — Я буду делать с миром вокруг неё всё, что нужно.

***

К полудню Майкл увидел Рикку впервые за день. Она спускалась по лестнице медленно, будто каждый шаг проверяла: держит ли её дом или отпустит. Она была в платье попроще, волосы собраны, лицо всё ещё белое, но взгляд собранный — слишком собранный для человека, который спал. Она остановилась, заметив Майкла в холле, и замерла, как будто между ними снова вырос стол из его кабинета — только теперь без стола. — Ты куда? — спросил Майкл. Она не ответила сразу. Её губы дрогнули, будто она хотела сказать «не твоё дело», но устала от войны. — Пройтись, — сказала она наконец. — Подышать. Майкл кивнул. — Лука будет рядом. Рикка резко подняла взгляд. — Лука будет рядом? — Да. — Я что, арестована? — Нет, — сказал Майкл. И добавил тише: — Ты защищена. — Это одно и то же, — отрезала Рикка. Майкл сделал шаг ближе, осторожно, как ночью у её двери. — Рикка, послушай… — Нет, — перебила она. — Я слушала вчера. Слушала, как ты учишь меня думать. Слушала, как ты превращаешь любовь в приказ. Теперь я хочу тишины. Ему нужно было сказать: «я перегнул». Нужно было сказать: «я не хотел». Но внутри всё ещё стоял тот момент, когда она произнесла про Сонни — как будто смерть брата стала его личной виной, его личным преступлением. — Я не могу позволить тебе исчезать, — сказал Майкл. — Ты не можешь позволить? — Рикка улыбнулась коротко, без радости. — Видишь? Ты даже не слышишь, как это звучит. Она пошла к двери. Майкл не остановил её. Только посмотрел, как Лука действительно идёт на два шага позади — не охранник, не тюремщик, а тень семьи, которую нельзя сбросить. Когда дверь закрылась, Майкл остался стоять в холле. Том прошёл мимо, не сказав ни слова. И в этом молчании было больше понимания, чем в любом разговоре.

***

Вечером Вито позвал Майкла к себе. Не в кабинет — в маленькую комнату рядом, где пахло старой мебелью и лимонной кожурой. Там было тише, чем в кабинете, и это значило: разговор будет не о делах, а о том, что под делами. Вито сидел в кресле и держал в руках чётки. Не перебирал — просто держал, как держат предмет, который напоминает о порядке. — Она ходила сегодня? — спросил Вито. Майкл не стал уточнять, кто «она». — Да. — Одна? — Нет. Вито посмотрел на сына так, будто проверял его не на силу, а на меру. — Ты сделал так, чтобы она тебя ненавидела? Вопрос прозвучал спокойно. Почти бытово. От этого он был опаснее. Майкл сжал челюсть. — Я сделал так, чтобы она была жива. Вито медленно кивнул, будто принял ответ — и всё же не отпустил. — Живой можно быть по-разному, — сказал он тихо. — Ты помнишь это. Майкл не ответил. Потому что помнил. И потому что в этой памяти было слишком много. Вито наклонился чуть вперёд. — Ты любишь её? — спросил он. Слова ударили неожиданно — как по открытой ране. Майкл выдержал паузу. Он мог солгать. Мог уйти в холод. Но перед отцом холод был бессмысленным — Вито видел его насквозь. — Да, — сказал Майкл наконец. Одно слово. Без просьбы о прощении. Вито снова кивнул. — Тогда не ломай её так, как ломают врагов, — сказал он. — Враги не остаются с тобой в одном доме. Майкл опустил взгляд. — Я стараюсь. — Стараться мало, — сказал Вито и откинулся назад. — Делай. И это было всё. Вито отпустил его так же, как позвал: без лишних слов, без ласки, без морали. В этом доме любовь выражалась указанием, как выжить.

***

Поздно вечером Майкл услышал внизу движение. Он вышел в коридор — и увидел Кармеллу у кухни. Она стояла перед раковиной, а вода текла, хотя она ничего не мыла. Текла просто так, как текут слёзы у человека, который уже не умеет плакать при других. Майкл хотел подойти, но не подошёл. Он знал: если мать заметит его, она выключит воду и сделает вид, что ничего не было. Он не хотел отнимать у неё этот один способ дышать. Он развернулся — и в этот момент с улицы послышался короткий звук: автомобильная дверь. Потом ещё один. Слишком поздно для гостей. Слишком точно для случайности. Майкл подошёл к окну и увидел во дворе тень машины, стоящей не там, где должны стоять свои. И ещё — тень человека, который не торопится, потому что уверен: время работает на него. Сердце у Майкла не ускорилось. Оно просто стало тяжелее. Он спустился вниз быстро, но без шума. В холле уже был Том, словно ждал этого звука всю жизнь. — Рикки нет, — сказал Том. Майкл остановился. — Что значит «нет»? — В комнате пусто. Лука говорит, он проводил её до конца квартала. Потом она сказала: «Я хочу одна». Он отступил на расстояние. На минуту. На две. Она свернула — и пропала. Майкл смотрел на Тома, и в его лице не было паники. Но в глазах появился тот самый холод, который приходит, когда любишь и понимаешь, что любовь сейчас — слабое место. — Машина? — спросил Майкл. — Свидетель видел тёмный седан на углу, — сказал Том. — Без номеров спереди. Майкл кивнул один раз. Ровно. Как человек, который принял решение ещё до вопроса. — Подними всех, — сказал он. — Но тихо. Без шума. Без истерики. И мне — адреса. Все возможные. Том посмотрел на него. — Майкл… — Сейчас, Том, — перебил Майкл, и голос его был спокойный, но в этом спокойствии пряталась сталь. — Сейчас не время говорить со мной как с братом. Он вышел к двери сам. Не послал. Не попросил. Вышел. На крыльце воздух был холоднее, чем должен быть в августе. Или это просто внутри стало холодно. Майкл на секунду закрыл глаза — и увидел Рикку, как она шептала: «Ты правда меня любишь?» Он открыл глаза. — Найти, — сказал он в темноту. Не как просьбу. Как приказ миру. И в этот момент телефон в доме зазвонил. Один раз. Резко. Как сигнал, который не обещает хороших новостей.