Fedele a lui

1948 год, август Нью-Йорк Свет бил в глаза, как молот по наковальне. Риккарда застонала, попыталась отвернуться, но голова казалась свинцовой. Каждое движение отзывалось болью — в висках пульсировало, горло саднило, язык распух от вчерашнего виски. Она лежала на узкой кровати в мокром платье, которое теперь воняло алкоголем, потом, сигаретным дымом и плесенью гостиничного номера. Где она? Вчерашний день вернулся обрывками: скандал с Майклом, порог дома, холодная улица, лужи, неон «Розы», бармен с шрамом, третий бокал, гостиница... Сколько прошло времени? Часы на стене с жёлтым циферблатом показывали десять утра. Целая ночь пропала. Риккарда села, мир закружился вихрем. Желудок взбунтовался, подкатил к горлу. Она сползла с кровати, упала на колени перед ржавой раковиной в углу комнаты. Её вырвало — жёлтой, кислой жижей с комками вчерашнего ужина, смешанной с остатками виски. Запах ударил в нос, усиливая тошноту. Она кашляла, сплёвывала, пока желудок не опустел. Встать удалось не сразу. Колени дрожали, руки вцепились в край раковины. Риккарда поднялась, посмотрела в треснутое зеркало над мойкой. Лицо опухшее, как после драки: глаза красные, налитые кровью, под ними тёмные круги; губы потрескавшиеся, кожа серая, как у покойника; волосы слиплись от пота и дождя в грязные пряди. Чёрное траурное платье порвано на коленях, подол в грязи, липнет к бёдрам и ногам. Она выглядела как бродяжка, как отброс общества. — Боже... — прошептала она, голос сиплый, чужой. Стыд накрыл волной, горячей и удушающей. Она — Риккарда, дочь Корлеоне — провела ночь в притоне, пила с чужими людьми, спала в грязной норе. Что скажет мать? Том? Даже Майкл? Дом. Нужно домой. К маме, к Тому. Искупить вину. Объяснить. Она нашла сумочку под кроватью — кожаная, дорогая, теперь в пятнах. Пересчитала деньги: осталось 3 доллара. Хватит на такси? Вряд ли. Пойдёт пешком. Риккарда плеснула холодной водой в лицо — вода была бурая, с металлическим привкусом. Пригладила волосы пальцами, вытерла рот тыльной стороной ладони. Вышла из комнаты, спустилась по скрипучей лестнице — перила липкие, ступеньки в окурках. Портье дремал за стойкой, храпел, не обратив внимания. На улице было ещё холоднее, чем ночью. Приближающаяся осень несла дождь — мелкий, колючий, как иглы. Риккарда обхватила себя руками, пошла по знакомым улицам. Ноги горели в мокрых туфлях, платье холодило кожу, каждый шаг отдавался болью в висках. Прохожие косились: молодая девушка в разорванном траурном платье, бредущая по тротуару, — зрелище жалкое. Она не заметила чёрный седан, который притормозил в квартале позади. Вдруг оклик: — Рикка! Эй, Рикка! Она замерла. Лука и Питро — телохранители Тома. Лука, коренастый сицилиец с золотой цепью на шее и лицом, которое помнило слишком много драк, выскочил из машины. Питро остался за рулём, мотор урчал. — Том послал нас. Ты всю ночь... Чёрт возьми, ты вся мокрая! — Лука снял свой плащ — тяжёлый, шерстяной, пахнущий табаком и одеколоном — и накинул на её плечи. Риккарда стояла, дрожа. Стыд и облегчение смешались в груди. — Я... в порядке. Просто... погуляла. Лука фыркнул, но мягко взял за локоть. — Садись в машину, принцесса. Том с ума сходит. Домой едем. Она села на заднее сиденье, плащ окутал теплом. Лука сел рядом, Питро газанул. По пути Лука достал термос. — Кофе. Горячий, с сахаром. Пей. Риккарда пила мелкими глотками из крышки-чашки. Жидкость обжигала губы, тепло растекалось по венам, слёзы навернулись на глаза. — Спасибо, Лука, — прошептала она. — Том... волнуется? — Все волнуются. Мама не спала. Майкл тоже. Ночь напролёт искали. Мама... Она вспомнила про Кармеллу. Мать, потерявшая первенца. На поминках Кармелла выглядела старухой — лицо осунулось, глаза пустые, руки дрожали. Сонни был её гордостью, её опорой. А Риккарда повела себя как эгоистка. Ушла в ночь, оставила мать одну с горем. Заставила её переживать ещё одну потерю. Машина мчалась по мокрым улицам. Риккарда смотрела в окно — город плыл серой массой. Дом появился через полчаса. Том ждал на крыльце, курил, лицо осунувшееся, глаза красные от бессонницы. — Рикка! — он бросил сигарету, растоптал, бросился к ней, обнял крепко, прижал к груди. — Где ты была? Мы весь город обшарили! Она уткнулась лицом в его рубашку, зарыдала — тихо, надрывно. — Прости... Том погладил её по спине, волосам. — Всё хорошо. Идём в дом. Мама ждёт. Внутри пахло кофе, свежим хлебом, домом. Кармелла выбежала из кухни, бросилась обнимать. — Маленькая моя! Сердце разрывалось! Где ты пропадала? Риккарда замерла. Материнские руки дрожали. Кармелла плакала навзрыд — не тихо, а с надрывом, как на похоронах. Риккарда почувствовала запах её духов — тех же, что Сонни дарил на Рождество. Кармелла не спала, молилась, ждала. Из-за неё. Вина ударила, как пощёчина. Кармелла потеряла сына — плоть от плоти. Родная кровь Корлеоне. А Риккарда Эспозито — приёмная дочь — должна была быть опорой. Утешением. Вместо этого сбежала, как трусиха. Напилась в притоне. Заставила мать переживать второй ад. Риккарда всхлипнула, обняла мать. — Мамочка... — Риккарда заплакала, уткнувшись в её плечо. — Прости... Кармелла гладила её волосы, шептала молитвы. — Не уходи больше, доченька. Слова резали сердце. Столько любви и боли в материнских словах, а она чуть не предала эту любовь. — Мне нужно... в комнату, — прошептала Риккарда, стыд душил. Кармелла отпустила, вытерла слёзы. — Конечно. Отдыхай. Риккарда поднялась в свою комнату, заперлась на ключ. Сняла мокрое платье — оно упало кучей на пол, символ позора. Рикка свернулась калачиком, зарылась в подушку. Сон пришёл — тяжёлый, стыдливый, без сновидений.

***

Майкл не спал почти всю ночь. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и считал паузы между телефонными звонками. Том звонил каждые полчаса: «Пока нет». «Проверили кварталы». «Ни следа». Майкл слушал — и не говорил лишнего. Не потому что ему было всё равно. Наоборот: если открыть рот, могло вырваться то, что он не имел права выдать — страх. Слабость. Сицилия научила его, что страх — это роскошь, которую нельзя показывать, если хочешь, чтобы вокруг тебя держался порядок. Под утро дверь открылась без стука. Том вошёл быстро. — Нашли. Жива. Дома спит, — сказал он. В груди у Майкла что-то отпустило так резко, что стало больно. Он кивнул, будто услышал про погоду. Только пальцы на мгновение сжались в кулак — и тут же разжались. Он заставил тело оставаться спокойным. Внизу всё было как обычно — и от этого невыносимо. Кармелла на кухне, Вито в доме, запах кофе. Обычная жизнь, в которую не помещалась смерть Сонни, как не помещается гроб в детскую комнату. После короткого разговора с Томом Майкл ушёл в кабинет. Разложил бумаги — не ради красоты, ради контроля. Когда вокруг рушится всё человеческое, человек цепляется за порядок предметов. Он работал тихо: счета, имена, адреса. Нити между людьми. Сицилия научила его видеть, где узел, а где петля. Скрипнула дверь. Рикка. Он поднял голову — и на долю секунды забыл, как дышать. Потому что она была жива. Потому что лицо белое, глаза красные, волосы влажные — и это было ужасно, но она была жива. Его Рикка. Та, которая смеялась в детстве так громко, что Сонни ругался, а потом смеялся вместе с ней. — Что это? — спросила она холодно, но голос дрожал. — Работа, — ответил Майкл. Она подошла ближе, посмотрела на бумаги, словно они её оскорбляли. — Сонни ещё не остыл, а ты уже… — она не договорила, но взгляд закончил за неё. «Ты уже занял место». Майкл медленно встал. Он сделал это не как начальник — как человек, который пытается не напугать зверька, загнанного в угол. — Рикка, — тихо сказал он. — Сядь. Тебе нужно… — Мне ничего не нужно! — она резко перебила, и в этой резкости было не нападение, а попытка удержаться на ногах. — Мне нужно понять, кто ты теперь. Он видел, как она дрожит. Видел синеву под глазами. Видел этот халат — слишком тонкий, что позволял разглядеть острые коленки худых тонкую талию, узкие девичьи плечи. Слишком хрупка для той ночи, которую она пережила. Он хотел спросить: «Кто тебя трогал? Кто тебя обидел?» — хотел, потому что это было бы проще: найти виноватого снаружи. Майкл подошёл ближе и осторожно коснулся её плеча — совсем легко, как касаются ребёнка после кошмара. — Я рад, что ты дома, — сказал он. — Я…Рикка дёрнулась, будто от ожога. — Не трогай меня. Он убрал руку сразу. Не обиделся. Принял. — Я не хотел, чтобы ты уходила, — продолжил Майкл. — Мы искали тебя. Я искал тебя. — Искал? — она усмехнулась, но в усмешке была боль. — Правда? А сейчас что делаешь? Прячешься в бумагах, как будто это спасёт. — Это и спасает, — вырвалось у него чуть резче, чем он собирался. Рикка шагнула ближе, теперь уже сама наступая. — Спасает? Сонни умер. Мама сходит с ума. А ты сидишь здесь… — Ты не знаешь, через что я прошёл, — сказал он глухо, сжав челюсть. — А ты знаешь, через что прохожу я?! — Рикка повысила голос, и он сорвался в крик. — Я потеряла брата! Я потеряла дом! Я потеряла… — она задохнулась и резко, жестоко, почти сознательно ударила туда, где больнее. — …я потеряла тебя. Ты вернулся, и тебя нет. Майкл молчал секунду. Две. Он смотрел на неё так, будто пытался увидеть прежнюю Рикку под этой яростью. — Я здесь, — сказал он наконец. Тихо. Почти просительно. — Я… Она не дала ему закончить. — Нет. Ты здесь телом. А внутри — пусто. Внутри Сицилия, холод, страх и… — она почти прошептала, но это было хуже крика: — …внутри тебе, наверное, даже легче. Сонни больше не мешает. Он был громкий. Он был сильный. Он мог перечеркнуть тебя одним смехом. Майкл вздрогнул. Это был первый видимый сбой. Словно механизм скрипнул. — Не говори так, — сказал он резко. — Не смей. — Почему? — Рикка улыбнулась злой улыбкой человека, который уже падает и поэтому тянет за собой других. — Потому что правда? Майкл сделал шаг к ней, и в этом шаге не было угрозы — было отчаяние. Он хотел схватить её за руки, остановить, удержать. Но боялся сломать. — Рикка, — сказал он, и голос стал ниже, опаснее, потому что в нём появилась настоящая эмоция. — Ты говоришь вещи, которые потом не сможешь забрать обратно. — А Сонни заберём обратно? — шепнула она. — Заберём? Вот здесь Майкл не выдержал. Не потому что разозлился на смерть. А потому что понял: она обвиняет его не в том, что он делает. Она обвиняет его в том, что он живой. — Хватит, — сказал он. Это слово прозвучало как удар ладонью по столу. Рикка на мгновение замолчала, но тут же пошла дальше — как будто ей надо было добить его, чтобы не слышать себя. — Ты любишь только власть, Майкл. Ты любишь не людей — ты любишь контроль. Ты такой же, как… Он резко поднял ладонь. — Не заканчивай, — произнёс он сдавленно. Она закончила. Конечно закончила. — …как они все. Майкл посмотрел на неё — и в этом взгляде впервые была не холодная схема, а боль. Живая. Настоящая. — Ты думаешь, мне легко? — сказал он тихо, и тишина в его голосе была страшнее крика. — Ты думаешь, я не слышу, как мама плачет ночью? Ты думаешь, я не помню Сонни? Он шагнул ближе, так близко, что она почувствовала его дыхание. — Я любил Сонни, — сказал Майкл. — И я люблю тебя. Но ты сейчас делаешь то, что делал он: бьёшь на эмоциях и не думаешь, кого режешь. Рикка моргнула — будто услышала запретное слово. «Люблю». Она не ожидала. И именно поэтому перегнула ещё сильнее — чтобы не поверить. — Любишь? — её голос дрогнул. — Тогда почему ты смотришь на меня так… как на проблему? Потому что она и была проблемой для его новой логики. Потому что любовь не помещалась в таблицы, в бумаги с начерченной паутиной связи между людьми. Майкл закрыл глаза на секунду. А когда открыл — в них была усталость человека, который держал плотину руками всю ночь и понял, что вода всё равно прорвёт. — Потому что ты делаешь себя мишенью, — выдохнул он. — Потому что ты исчезаешь. Потому что ты думаешь, что можешь уйти в ночь и вернуться без последствий. Потому что ты не понимаешь, что этот дом — не просто стены. Это поле боя. — Я не хочу быть на твоём поле боя! — вскрикнула Рикка. — Я хочу брата! И вот это — «брата» — убило окончательно. Потому что он тоже хотел быть братом. Хотел быть просто Майклом. Но больше не мог. Майкл сорвался. Не истерикой — жёсткостью. — Брата нет, — сказал он ледяно. — Есть человек, который должен удержать этот дом, пока он не рухнул. Рикка побледнела. Но ещё не остановилась. — Ты стал чудовищем, — прошептала она. Это было последней каплей. Майкл ударил кулаком по столу — один раз. Не так, чтобы сломать, а так, чтобы звук перекрыл всё. — Я стал тем, кто остался! — выкрикнул он. И тут же, почти сразу, понизил голос — но он дрожал от ярости, от боли, от невозможности. — Я стал тем, кто будет жить вместо Сонни. Вместо его смеха. Вместо его тепла. Вместо его глупостей. И ты сейчас плюёшь мне в лицо за то, что я не умер вместе с ним. Рикка застыла. Впервые — по-настоящему. Её губы разомкнулись, но слов не было. Майкл смотрел на неё тяжело. И в этом взгляде было всё: любовь, страх, вина, злость — и просьба, которую он не мог произнести вслух: «Пожалуйста, не уходи от меня тоже». Но он уже перешёл ту черту, за которой нельзя показывать слабость. Он сглотнул, выпрямился и вернул себе голос‑нож. — Иди спать, Рикка, — сказал он ровно. — Ты не в состоянии думать. А мне сейчас нужны люди, которые умеют думать. Рикка вздрогнула, будто он ударил её снова — не кулаком, а словом. Она смотрела на него долго, с ненавистью и с чем-то ещё, что было больнее ненависти. — Ты… — прошептала она. — Ты правда меня любишь? Майкл молчал. Любое «да» было бы слабостью. Любое «нет» — ложью. Он выбрал третье: тишину. Рикка кивнула сама себе, как будто приняла решение вместо него. — Тогда ты умеешь любить так, что это убивает, — сказала она и вышла. Дверь закрылась тихо. Это было хуже хлопка. Майкл стоял неподвижно. Потом медленно опустился в кресло. На краю стола лежала маленькая заколка — Рикка, видно, потеряла её, когда резко дёрнулась. Он взял заколку в пальцы. Держал секунду. Две. И аккуратно убрал в ящик.