Fedele a lui

Зима 1951/1952 года Нью‑Йорк Снег лёг на город не сразу. Сначала были дожди — долгие, злые, почти без пауз, будто небо решило выстирать Нью‑Йорк до нитки: смыть осень, смыть пыль, смыть следы чужих ботинок на ступенях подъездов. Вода стекала по водостокам, набивалась в щели оконных рам, делала гранит у парадных входов темнее, а лица прохожих — недовольнее. Потом однажды утром всё оказалось белым: крыши, машины у обочин, ветви деревьев у ворот. Даже проволока на заборе выглядела мягче — так бывает только в первые часы, пока город ещё не успел испортить снег собой. Звук тоже изменился. Нью‑Йорк умеет греметь, даже когда молчит, — но в этот день он стал глухим, как будто кто‑то подложил вату под каждое движение: под шаг, под хлопок двери такси, под скрежет мусоровоза. В тишине слышно было то, что обычно теряется: как где‑то далеко скрипит вывеска на ветру, как во дворе лает собака, как с крыши сыплется мелкая крошка льда. Внутри дома Корлеоне почти ничего не поменялось — и именно это пугало Кей сильнее всего. Зима снаружи была событием, переменой, обещанием нового; внутри всё оставалось прежним: плотные ковры, тяжёлые шторы, запах кофе и сигар, привычка говорить тихо, даже когда речь шла о чём‑то, что должно было бы произноситься громко. Только в коридорах стало прохладнее, а на кухне — теплее: Кармелла гонялась за холодом чайниками с кипятком и противнями, будто могла зажарить сам воздух. Она ходила быстрыми шагами и в каждом её движении было то, чего Кей иногда не хватало в себе: уверенность, что порядок можно удержать руками. Кей чаще стала мёрзнуть. Не от температуры. От того, что дом внезапно стал для неё слишком большим — с слишком многими закрытыми дверьми. За ними что‑то происходило без её участия, и не потому, что она не хотела знать, а потому, что её присутствие делало воздух тяжелее. Она это чувствовала: разговоры обрывались не резко — аккуратно, как закрывают книгу закладкой; улыбки становились вежливее; вопросы переводились на погоду, на еду, на то, как она спала. Она жила здесь не как гостья и не как хозяйка. Между. И в этом «между» было холоднее, чем на улице.

***

На плите тихо булькала кастрюля — томатный соус, который Кармелла варила «до правильного цвета», и Кей уже научилась не спрашивать, сколько именно должен длиться этот путь от красного к «правильному». На столе лежала открытая газета. Кей прочитала заголовки, сложила обратно, снова развернула — и так и не дошла ни до одной статьи: буквы расплывались от мыслей. Кармелла ушла к Вито — «проверить, всё ли у него в порядке». Сказано это было так, будто Вито мог случайно исчезнуть, если его вовремя не проверить, как огонь в камине. Кей осталась одна, сидела за столом, обхватив ладонями кружку с чаем. Тёплый свитер колол шею, волосы убраны, но несколько прядей выбились и липли к вискам. Так она выглядела младше — почти как студентка, которая поздно ночью зубрит конспект и делает вид, что ей не страшно. Дверь открылась почти бесшумно. Рикка вошла, держа в руках полотенце, снятое с сушилки — ещё тёплое, с запахом мыла. Она всегда приносила в комнату что‑то бытовое, как доказательство, что она всё ещё умеет жить «нормально», если захочет. — Ты уже не спишь, — констатировала она без упрёка. — Ты тоже, — ответила Кей и заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла маленькой, осторожной. Рикка налила себе кофе — крепкий, тёмный, без сахара. Кей давно заметила: когда Рикка тревожится, она пьёт кофе; когда злится — тоже. Разницы почти нет. Она села напротив. Между ними лежала пустая скатерть, как граница, которую можно пересечь только словами. Минуту они просто сидели в тишине. Слышно было, как в холле бьют часы, как щёлкает металл духовки, как где‑то наверху закрывается дверь — мягко, но слишком аккуратно, чтобы быть случайностью. Кей посмотрела на свои ладони, потом подняла глаза. — Мы… можем поговорить? — спросила она. В голосе звучала осторожность, которой раньше у неё не было. Раньше она задавала вопросы, не проверяя, можно ли. — Мы и так разговариваем, — мягко отозвалась Рикка. — Но если ты имеешь в виду «по‑настоящему» — да. Можем. Кей выдохнула, будто всё это время держала воздух внутри. — Ты… злишься на меня? Рикка моргнула. Вопрос её не удивил — удивило только, что он прозвучал вслух. В этом доме такие слова обычно заменяли паузами. — С чего ты это взяла? — уточнила она спокойно. — Ты стала… другой, — Кей сжала кружку сильнее. — С тех пор как я осталась здесь. Ты держишься на расстоянии. Как будто между нами есть… — она запнулась, — стена. И тут же торопливо добавила: — Я не обвиняю. Правда. Просто… если я что‑то сделала не так, скажи. Рикка смотрела на неё молча. Кей выдержала взгляд — не сразу, но выдержала. Она ощущала себя в этом доме как человек, который всё время случайно наступает на ковры слишком громко. Ей хотелось хотя бы раз узнать, где именно нельзя наступать. — Я не злюсь на тебя, Кей, — сказала Рикка наконец. — Правда. Кей нахмурилась так, как хмурятся люди, которым дают ответ, но не дают смысла. — Тогда на кого? Рикка усмехнулась безрадостно — уголком губ, как будто экономила эмоции. — На обстоятельства. На фамилии. На стены. На… — она оборвала себя и на секунду посмотрела в окно, где за стеклом шёл снег. — Не на тебя. Кей кивнула, но не отпустила. — Ты считаешь, что я забрала у тебя брата? Слова прозвучали почти по‑детски. И в этой детскости была не слабость, а усталость: Кей надоело играть в умную взрослую женщину, которая всё понимает, потому что так от неё ждут. Рикка опустила взгляд в кружку, в чёрную гладь кофе. — Брата у меня забрали давно, — сказала она тихо. — Не ты. Не я. Всё, что было потом… — она развела руками, будто показывала пустоту, — попытки разобраться, с кем именно мы живём под одной крышей. Кей попыталась улыбнуться, но улыбка не пришла. — То есть… ты не сердишься, что я здесь? С ним? Рикка подняла глаза. Смотрела прямо — без жестокости, но и без утешения. — Я боюсь за тебя, — сказала она. Кей моргнула, будто не расслышала. — Боишься? — Да. — Из‑за чего? — Кей говорила тише, но слова становились чётче. — Из‑за него? Или из‑за того, что вокруг него? Рикка медленно поставила кружку на стол, так аккуратно, будто звук мог что‑то разрушить. — Из‑за всего, — ответила она. — Из‑за этого дома. Из‑за его врагов. Из‑за его друзей. Из‑за того, как он любит. Как он защищает. Как он принимает решения. Она замолчала, а потом добавила почти шёпотом: — И из‑за того, как он смотрит. Кей почувствовала, как внутри поднимается холод. Не паника — что‑то более взрослое и тяжёлое: узнавание. — На тебя, — сказала она так тихо, что это почти не было вопросом. Рикка не ответила. Но молчание здесь всегда было ответом, просто неофициальным. Кей откинулась на спинку стула и закрыла глаза на секунду. Перед глазами всплыла библиотека, отражение в серебряном блюде, его голос — ровный, как гладкий нож. — Я иногда думаю, — произнесла она, — что ты меня ненавидишь. И тут же покачала головой, будто сама себя поправляла: — Но сейчас понимаю: нет. Ты… жалеешь меня. Это ещё хуже. — Я не ненавижу тебя, Кей, — сказала Рикка. — И да, я жалею. Но жалость — не приговор. Это предупреждение. — О чём? Рикка чуть подалась вперёд, и впервые за весь разговор в её голосе появилась злость — не громкая, а густая. — О том, что если ты решишь остаться с ним, тебе придётся полюбить не только человека, которого ты придумала. Но и того, которым он становится в ночи, когда думает, что на него никто не смотрит. Кей нервно усмехнулась — защитная реакция, слишком знакомая. — Ты говоришь так, будто сама… — она запнулась, — будто сама давно это полюбила. Воздух будто стал на пару градусов холоднее. Рикка медленно встала, взяла свою кружку и понесла к раковине. Движения — ровные, без суеты. — Я давно живу с этим, — сказала она, не оборачиваясь. — Это не одно и то же. Кей смотрела ей в спину. Ей хотелось сказать что‑то правильное, взрослое, спокойное. Но вышло только честное: — Спасибо, что хотя бы не врёшь. Рикка включила воду. Шум крана на пару секунд закрыл кухню от мира, как занавес. — Это всё равно ложь, — ответила она тише. — Просто… менее ядовитая. Кей уже открыла рот, чтобы спросить ещё — и остановилась. Потому что услышала шаги в коридоре: спокойные, уверенные. Дом умел предупреждать, когда разговор заканчивается не по желанию, а по правилам. Дверь на кухню приоткрылась. Кармелла заглянула внутрь. — Девочки, — сказала она так, будто слово «девочки» могло удержать их от чего угодно. — Пирог почти готов. И… — её взгляд скользнул по лицам, — не сидите в темноте, простудитесь. Кей кивнула. Рикка вытерла руки полотенцем и повернулась, уже снова собранная, уже снова «как надо». Но Кей успела заметить маленькую деталь: на секунду Рикка задержала ладонь на краю раковины — будто проверяла, не дрожит ли.

***

Снег в городе редко бывает по‑настоящему белым. Уже к полудню он серел — не от времени, а от Нью‑Йорка: от колёс, от подошв, от копоти, от вечной спешки. По краям тротуаров он превращался в мокрую массу, которую никто не уважал: её пинали, в неё наступали, через неё перешагивали, как через неудобную правду. Кей настояла на том, чтобы выйти «как нормальные люди». В лавку — там, где овощи и хлеб, где можно самой выбрать продукты для ужина, самой решить, какие яблоки лучше, сама понести пакет до дома. Ей нужно было доказательство, что она ещё существует вне стен. Кармелла долго мяла в руках фартук, словно в ткани можно было найти компромисс. — Рикка пойдёт с тобой, — сказала она наконец, тем тоном, который не оставлял пространства для спора. Рикка только кивнула. Ей не нужно было объяснять, что это не прогулка. Это — защита. И демонстрация того, что семья может выходить на улицу и оставаться семьёй. Они вышли через парадный вход. Холод ударил в лицо резко как пощёчина. Кей натянула перчатки выше, подняла воротник пальто. Ветер принёс запах мокрого металла и выхлопа. Рикка шла рядом, чуть сбоку, так, чтобы в любой момент можно было прикрыть, оттеснить, развернуть. Она держала в руках сумку, как будто это была просто сумка. Кей знала: для Рикки любая вещь могла стать оружием, если понадобится. Чуть позади — на таком расстоянии, чтобы не казаться «охраной», но слишком внимательный для «случайного прохожего» — держался один из людей Майкла. Кей не знала его имени, знала только лицо: обычное, неприметное, из тех, что забываешь сразу, как отвернёшься. Он умел идти так, чтобы не попадать в глаза. — Он всегда будет так ходить? — спросила Кей, не оборачиваясь. — Пока ты живёшь здесь — да, — ответила Рикка. — А если я скажу Майклу, что мне это не нужно? Рикка посмотрела на неё коротко. — Ты можешь сказать. Он может даже кивнуть. А потом всё равно сделает по‑своему. Кей прикусила губу. В этом ответе не было насмешки — только констатация мира, в который она вошла. Лавка была в двух кварталах. Маленькая, узкая, с витриной, где яблоки лежали пирамидой, а булки — рядами, будто солдаты. Над дверью звякнул колокольчик. Внутри было тепло и тесно. Запахи перемешались: хлеб, капуста, кофе из термоса продавщицы, мокрая шерсть пальто. Продавщица — женщина лет сорока пяти, в переднике — посмотрела на них оценивающе. Кей улыбнулась первой, как делала всегда, когда не знала, что делать. — Добрый день, — сказала Кей. — Мне, пожалуйста… — она замялась, оглядывая полки. — Два батона. И… помидоры. Если есть хорошие. Рикка, не теряя времени, взяла корзину. — И апельсины, — добавила она. — Если свежие. Продавщица чуть смягчилась: апельсины означали деньги. Кей выбирала помидоры с серьёзным выражением лица, как будто от этого зависело будущее семьи. Она трогала каждый, проверяла упругость, нюхала. Рикка наблюдала и вдруг, вопреки себе, усмехнулась. — Ты так смотришь, будто собираешься провести допрос, — сказала она. — Я просто хочу сделать что‑то сама, — ответила Кей. Рикка кивнула — не споря, но и не соглашаясь. Здесь спорить было бесполезно: Кей не требовала разрешения, она требовала воздуха, и Рикка как никто это понимала. Они рассчитались. Кей потянулась к пакету, но Рикка перехватила его раньше. — Я понесу, — сказала она. — Я могу сама. — Я знаю. Но я понесу. Кей хотела возразить — и снова остановилась. Они уже собирались выходить, когда дверь снова звякнула. Вошёл мужчина в сером пальто и шляпе. Внешность — ровная, приветливая, возраст неопределимый. Таких людей в Нью‑Йорке было много. И именно это делало их опасными. Он сразу заметил их — но сделал это правильно: не задержал взгляд слишком долго. Просто обвёл лавку, будто считал людей, и прошёл к полке с консервами. Рикка почувствовала, как внутри всё натянулось. Кей — нет. Для Кей это был просто ещё один покупатель. На улице снег уже превращался в кашу под ногами. Кей аккуратно переступала лужи, как будто могла избежать грязи полностью. Рикка шла ровно, не глядя вниз. Её внимание было не на тротуаре. — Синьорина, — вежливый голос прозвучал справа. Кей обернулась первой. Мужчина в сером стоял чуть поодаль, держа в руках бумажный пакет. — Простите, вы уронили, — сказал он по‑английски, протягивая… свой же пакет. Улыбка слишком мягкая. Голос чуть тише, чем нужно. Жест — слишком выверенный, как в театре, где зритель должен понять намёк. Рикка сделала шаг вперёд, став между ними. Пакет в её руке чуть качнулся, как маятник. — Мы ничего не роняли, — сказала она ровно. — У нас всё с собой. Мужчина перевёл взгляд на неё. Улыбка осталась прежней, но глаза стали темнее. — Синьорина Эспозито, — произнёс он её фамилию так, будто пробует вкус давно знакомого вина. — Рад видеть, что вы вернулись в город. Кей вздрогнула, услышав чужое «Эспозито» посреди улицы. Это прозвучало слишком интимно, слишком уверенно. — Вы нас знаете? — машинально спросила она. Мужчина чуть наклонил голову, улыбнулся Кей уже по‑другому — как улыбаются детям, которые вмешались во взрослый разговор. — Город маленький, мисс, — ответил он. — Особенно когда речь идёт о… важных домах. Потом он снова перешёл на итальянский, обращаясь к Рикке. Кей не понимала слов, но понимала интонацию. — Говорят, дом рад, когда дети возвращаются под крышу, — сказал он. — Но улица… улица помнит всё. Особенно тех, ради кого когда‑то проливалась кровь. Кей невольно сжала локоть Рикки. Рикка этого не показала — только чуть развернула плечи, прикрывая Кей сильнее. — Мне это уже говорили. И если вы хотите передать привет дому, — ровно сказала Рикка по‑английски, — есть более вежливые способы, чем перехватывать женщин у лавки. — Я всего лишь хотел увидеть ту, из‑за кого когда‑то в этом городе стали осторожнее переходить улицу, — произнёс он тихо. — И ту, кто теперь идёт рядом с ней. Кей почувствовала, как сердце ударило чаще. Она не поняла точных слов — но поняла, что речь шла и про неё саму. — Хватит, — сказала Рикка. Голос остался спокойным, но в этом спокойствии был металл. — Своё вы уже сказали. Теперь скажите остальное тем, кто вас послал. Мужчина приподнял ладони, жест примирения, который делали люди, не собирающиеся примиряться. — Я просто посыльный, — сказал он. — И послали меня не очень далеко. Его взгляд скользнул мимо них — туда, где вдалеке стояла фигура «случайного прохожего». Охранник не двигался, но Кей вдруг поняла: всё уже отмечено, записано, посчитано. — Передайте дому, что город рад их попыткам стать «чистыми», — добавил мужчина. — Это делает их… уязвимее. Слова «чистыми» он произнёс с таким видом, будто говорил «глупыми». По улице проехала машина. Не их — чужая. Но мужчина в сером воспринял это как сигнал, как финальную реплику. — Приятного дня, синьорина, — вежливо сказал он Рикке. — И вам, мисс. Берегите себя. Он ушёл, растворяясь в потоке людей, и сделал это так, как умеют только те, кто уверен: его запомнят и без усилий. Кей стояла, чувствуя, как колотится сердце. Пальцы её всё ещё держали Рикку, будто это была ручка двери в комнате, где безопасно. — Что он сказал? — спросила Кей наконец. Рикка смотрела ему вслед, пока он полностью не исчез. — Ничего важного, — ответила она. — То, что обычно говорят люди, которые хотят, чтобы мы испугались. — Я испугалась, — честно призналась Кей. — Значит, он получил своё, — сказала Рикка. — Но не всё. Она взяла Кей под руку, как берут не подругу, а человека, которого нужно довести до дома целым — и морально, и физически. — Пойдём. Здесь слишком много ушей. По дороге назад Кей украдкой смотрела на Рикку. В Рикке не было ни растерянности, ни паники. Только сосредоточенность человека, которому привычно считать: где ближайшая дверь, где отражение в витрине, где можно остановиться так, чтобы не оказаться в ловушке. И Кей впервые за всё время ясно увидела: Риккарда — не «младшая сестра», не «подруга семьи», не тень при доме. Это человек, который живёт в постоянной угрозе и научился стоять в ней, не закрывая лицо руками. Вернувшись домой, Кей ещё долго не могла согреться, хотя на ней было два свитера. А у Рикки внутри разгорелся знакомый холодный огонь — злость не на врага, а на сам факт, что любой их шаг по городу можно превратить в чьё‑то сообщение.

***

Ночью дом снова стал зверем на выдохе. Где‑то трещали батареи, скрипели доски, глухо стучали в стенах трубы. Ночной дом жил своей жизнью, и эта жизнь не была ни уютной, ни домашней — она была настороженной. Рикка сидела в своей комнате, не раздеваясь. Пальто висело на спинке стула, но платье под ним оставалось тем же, дневным: так проще, если придётся встать и выйти. На столе лежал лист бумаги — письмо, которое не имело адреса. Она писала его уже третий вечер, рвала, начинала заново. В нём не было фамилий. Только ощущения — слишком опасные, чтобы их отправлять. Лёгкий стук в дверь прозвучал так, будто человек за ней был уверен: ему откроют. — Да, — сказала Рикка. Дверь открылась. На пороге стоял Майкл. Без галстука, в расстёгнутой рубашке. Лицо — то самое, ночное, которое он носил, когда не надо было быть «вежливым сыном», «успешным мужчиной», «идеальным женихом». Ночью он становился ближе к правде — и это делало его опаснее. — Можно? — спросил он, хотя уже вошёл. — Зависит от того, зачем, — отозвалась Рикка и быстро сложила лист пополам, убирая в ящик стола. Он заметил движение, но не прокомментировал. Закрыл за собой дверь, прислонился плечом к косяку — поза человека, который пытается казаться расслабленным. — Том рассказал мне про лавку, — сказал он. — Том слишком много рассказывает, — сухо заметила Рикка. — Том делает свою работу, — парировал Майкл. — И моя работа — знать, кто на наших женщин на улице смотрит дольше, чем нужно. «Наших женщин». Рикка ненавидела это выражение не из‑за грамматики. Из‑за сути. — Он ничего не сделал, — сказала она. — Только говорил. — Иногда слова хуже пуль, — отрезал Майкл. Он сказал это спокойно. Но Рикка знала: спокойствие Майкла — это не отсутствие злости. Это её дисциплина. — Я справилась, — продолжила она. — Кей… тоже. Майкл кивнул, и в этом кивке было почти что уважение. Почти. — Поэтому я здесь, — сказал он. — Сказать тебе… спасибо. Слово прозвучало чуждо. Майкл редко благодарил. Чаще — отдавал распоряжения. «Спасибо» в его устах звучало так, будто он снял перчатку и показал ладонь: не для того, чтобы погладить — для того, чтобы доказать, что у него есть кожа. — Не за что, — ответила Рикка. — Я делала это не ради тебя. — Я знаю, — согласился он. — Ты делала это ради неё. Он сделал шаг вглубь комнаты. На секунду задержал взгляд на чемодане у стены — тот стоял там всегда, как напоминание о том, что Рикка живёт вполоборота к двери. — Ты умеешь выживать, — сказал Майкл. — Даже лучше, чем некоторые из моих людей. — Полезный навык, — пожала плечами Рикка. — Особенно в этом доме. Он сдвинул брови. — И всё‑таки ты говорила, что хочешь уехать, — произнёс он. — После сегодняшнего… ты правда всё ещё об этом думаешь? Рикка не ответила сразу. Она посмотрела на его руки. Ночью руки Майкла казались спокойными — но она знала, что эти руки умеют подписывать приговоры так же легко, как держать чашку. — Сегодняшнее как раз напоминает, почему я хочу уехать, — сказала она. — Я не хочу жить там, где поход за хлебом — повод для чьей‑то игры. Майкл подошёл ближе и сел на край стола, не спрашивая. Между ними осталось меньше метра. — Ты можешь говорить, что хочешь, — тихо сказал он. — Но факт в том, что ты умеешь защищаться. Ты не та девочка, которую надо увозить куда‑то, чтобы спрятать. Он замолчал, будто выбирая слова, и потом добавил: — И это… мне не нравится. — Что именно? — приподняла бровь Рикка. — То, что я не нуждаюсь в твоей защите каждую секунду? — То, что ты можешь научиться обходиться без меня, — ответил он слишком быстро. Фраза повисла, как нож, который не упал только потому, что его держат. Рикка почувствовала, как внутри поднимается раздражение — не громкое, а упорное. — Ты хочешь, чтобы я всю жизнь жила в режиме «спросить у Майкла, можно ли сделать шаг»? — спросила она. — Это не защита. Это… Она не договорила, но он понял. — Тюрьма, — сам закончил Майкл. — Я знаю. Он встал и прошёлся по комнате, словно ему нужно было разогнать не воздух — мысли. Остановился у окна. За стеклом падал снег, и в темноте он казался медленным, почти красивым. — Но когда я думаю, что ты… — он замолчал, сжал челюсть, — что ты где‑то без меня, в городе, где люди вроде этого типа у лавки могут к тебе подойти, сказать что угодно, сделать что угодно… — Я не ребёнок, — напомнила Рикка. — И не твоя собственность. Майкл повернулся резко. В глазах вспыхнуло то самое — не нежность, не ревность даже, а потребность контролировать, потому что иначе внутри становится пусто. — Ты — единственное, что напоминает мне, что я ещё человек, — сказал он резко. — Если ты уйдёшь… Он осёкся. Не потому, что передумал. Потому что вовремя вспомнил: некоторые признания в этом доме — слабость. Рикка смотрела на него спокойно. — Ты станешь тем, кем и так становишься, — сказала она. — С моим присутствием или без. Не перекладывай ответственность за свои решения на меня, Майкл. Он подошёл ближе. Слишком близко. Они почти дышали одним воздухом — и Рикка впервые за вечер поймала себя на мысли, что этот воздух пахнет не сигаретами, а опасностью. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — выдавил он. — Ни сейчас. Ни потом. — А я не хочу быть человеком, который останется и будет смотреть, как ты лжёшь Кей, — ответила Рикка. — Если я буду рядом и промолчу — это будет уже моя ложь тоже. Его глаза потемнели. — Мы снова об этом, — глухо сказал он. — О ней. — О нас троих, — поправила Рикка. — Ты делаешь её слепой, используя меня как штору. Я не хочу больше быть ни шторой, ни стеклом, ни стеной. Майкл долго смотрел на неё, как будто пытался найти в её лице ту же покорность, которую находил у других. Не нашёл. — Если бы не она… ты бы уехала? — спросил он. Рикка задумалась. Не из кокетства — из честности. Честность требовала времени. — Если бы не она, я, возможно, уже бы уехала, — сказала она. У Майкла дрогнула челюсть. — Я не могу позволить тебе строить жизнь где‑то ещё, — тихо сказал он. — С кем‑то ещё. Между ними повисло напряжение, которое не нуждалось в словах. Майкл поднял руку — неуверенно, почти спрашивая разрешения. Пальцы коснулись пряди её волос у виска, потом скользнули ниже — к шее. Касание было лёгким, почти невинным. Именно поэтому оно было опасным: невинность здесь всегда служила маской. Рикка перехватила его руку и остановила. Не резко — но окончательно. — Не надо, — сказала она тихо. — Не сейчас. И не здесь. Майкл замер, смотря ей в глаза. — Когда? — спросил он почти шёпотом. — И где? Рикка закрыла глаза на секунду. В другой жизни — возможно. В этом доме — нет. Потому что этот дом умел превращать прикосновения в цепи. — Никогда, — ответила она. — В этом доме — никогда. В другой жизни, может быть, не знаю. Он отнял руку медленно, будто отрывал её от чего‑то липкого. Подошёл к двери, остановился у порога. — Я всё равно не отпущу тебя, — сказал он уже у двери. — Даже если ты уедешь. Фраза прозвучала и как обещание, и как угроза — и Майкл, кажется, сам не выбирал, что именно. — В этом я никогда и не сомневалась, — ответила Рикка. Дверь закрылась. Рикка осталась одна. За окном падал снег. Белый, ровный, будто мир пытался начать сначала, хотя никто внутри дома не верил в «сначала». Она подошла к столу, достала недописанный лист, посмотрела на него — и разорвала пополам. Писать о том, что происходит, было опаснее, чем жить в этом.