Fedele a lui

1958 год, Ноябрь Бостон Записка пришла не в конверте — сложенная пополам, вложенная между страницами книги так, будто сама бумага боялась оставить след. Рикка заметила её только потому, что у неё давно выработалась привычка проверять всё, что попадает в дом: пакеты, письма, корешки, даже чужие взгляды. Книга была из тех, что редко берут случайные покупатели: тонкая, на хорошем английском, с ровным шрифтом и неброской обложкой. «Эссе о праве и обществе» — название скучное, почти подозрительно скучное. Именно такие обложки любят те, кто хочет спрятать главное внутри. Рикка закрывала кассу, когда нашла листок. На нём не было подписи, не было угроз, не было «от друзей семьи». Только адрес, время и одна короткая строка: «Поговорим. Без него. Без охраны. М.» Рикка стояла у стойки и чувствовала, как холодеют пальцы. Это было хуже прямого приказа — потому что выглядело как просьба. А просьбы она до сих пор умела слышать в Майкле слишком хорошо. Мистер Дойл гасил свет в зале, как делал всегда: медленно, с раздражением, будто выключатели были людьми и у него к ним накопились претензии. — Вы сегодня опять бледная, — буркнул он, запирая дверь и проверяя замок двумя рывками. — Это уже у вас стиль? Рикка не сразу ответила. Она аккуратно сложила записку обратно — не потому что боялась чужих глаз, а потому что боялась собственных рук: если держать бумагу слишком долго, начнёшь признавать реальность. — Мне нужно уйти, — сказала она. — Поздно вечером. Дойл замер и посмотрел на неё поверх очков так, будто в этот момент он был не старым владельцем книжной лавки, а пограничником на маленькой личной границе, которую она пыталась удержать. — С ребёнком? — спросил он. — Нет. — Тогда вопрос один: кто будет с ним? — голос был сухой, но внутри него было то, что заменяло Дойлу нежность: практическая забота. Рикка выдохнула. — Миссис Прайс согласится посидеть, — сказала она. — Я заплачу ей. Дойл коротко кивнул. Он не одобрял. Но он понимал, что «не одобрять» — роскошь тех, кто не живёт на краю. Дойл не ушёл сразу. Он подвинул к себе книгу, в которую была вложена записка, и прищурился на неё так, будто мог прочитать не печатные буквы, а запах. — Это от него? — спросил он. Рикка не ответила. Молчание было ответом. Дойл тяжело выдохнул. — Тогда слушайте старика, — сказал он тише. — Если он зовёт «без охраны», это не значит «без опасности». Это значит, что он хочет, чтобы вы пришли добровольно. Рикка подняла глаза. — Я знаю. — И всё равно пойдёте, — констатировал Дойл. Рикка не спорила. Потому что спорить — значит искать оправдания. А она и так знала: это не про оправдания. Это про то, что внутри неё есть место, которое Майкл всё ещё может открыть одним стуком.

***

Дома миссис Прайс пришла вовремя — в старом пальто, в шляпке, которая видела лучшие времена, и с таким видом, будто это она сдаёт Рикке экзамен. Она прошла на кухню, не снимая перчаток, оглядела плиту, чайник и стол так, будто оценивает дисциплину, а потом спросила без прелюдий: — Где он? — В комнате, — ответила Рикка. — Он уже в пижаме. Прайс заглянула к Сантино, кивнула ему так, будто они взрослые союзники, и вернулась. — Ты куда собралась? — спросила она прямо. Рикка застегнула пуговицу на пальто медленно. Она нарочно двигалась неторопливо: если руки торопятся, значит, сердце уже убежало вперёд. — По делу, — сказала она. Прайс прищурилась. — По делу в девять вечера? — усмехнулась она. — Ладно. Я не твоя мама. Она помолчала, затем добавила тише — уже не с насмешкой: — Только если это тот человек… ты понимаешь, о чём я. Ты не возвращайся с глазами мёртвыми. Я уже видела такие глаза у женщин. Рикка на секунду застыла. — Я вернусь, — сказала она. Прайс махнула рукой. — Возвращайся. И не дай ему тебе внушить, что он — единственный воздух, — буркнула она и ушла в комнату к ребёнку. Рикка вышла в ночь с ощущением, что делает шаг не на улицу, а назад — в ту часть себя, которую держала на замке пять лет. На улице моросило. Ноябрьский дождь был мелким и настойчивым, как чужие вопросы. Она шла быстро, но не слишком. Быстро — чтобы не передумать. Не слишком — чтобы не выглядеть так, будто бежит.

***

Адрес оказался в тихом доме в приличном районе, где лестницы пахли воском, а на дверях висели аккуратные таблички. Здесь люди не шептались в коридорах — здесь они делали вид, что вообще никого не замечают. Удобная форма тишины: не семейная, а городская, дорогая. Рикка поднялась на третий этаж и остановилась у двери. Сердце билось слишком ровно — так бывает, когда тело решило экономить силы на момент, который действительно страшен. Она постучала один раз. Дверь открыл Майкл. Без шляпы, без перчаток, без привычной дистанции. В рубашке и тёмном пиджаке — ровно настолько «обычно», насколько он мог позволить себе быть обычным. Он смотрел на неё так, будто ждал не десять минут — пять лет. — Ты пришла, — сказал он тихо. — Я ещё могу уйти, — ответила Рикка. Майкл отступил, давая ей пройти. Жест был правильным и действительно оставлял ей выбор хотя бы на пороге. Квартира была небольшой и слишком чистой. Дорогая, но не показная: хорошая мебель, плотные шторы, мягкий свет, на столе — графин с водой и стаканы. На полке — несколько книг без надписей на форзацах. Ни одной фотографии. Ни одной мелочи, которая сказала бы: «здесь живёт человек». Это был не дом. Это был пункт ожидания. — Ты снял это место для встреч, — сказала Рикка. — Для разговора, — поправил Майкл. — И для тишины. Рикка сняла пальто и повесила его сама, не позволяя ему помочь. Маленький жест: «я здесь не гостья, которую надо обслуживать». — Ты сказал «без охраны», — напомнила она. — Снаружи никого нет, — ответил Майкл. — И никто не знает, что ты здесь. Рикка посмотрела на него внимательно. — Кроме тех, кто и так всегда знает, — сказала она. Майкл не стал спорить. Он коротко кивнул — признание, которого никогда не пишут в отчётах. — Я не привёл людей, — сказал он. — И я не оставил машин под окнами. Это было условие. Рикка прищурилась. — Это было обещание. — Это было условие, которое я выполнил, — поправил Майкл. В его голосе всё ещё жила привычка превращать чувства в юридические формулировки. Рикка ненавидела эту привычку. И одновременно — слишком хорошо знала её: она была частью того, что когда-то заставило её поверить, что рядом с ним можно чувствовать себя в безопасности. Он указал на стол, где стоял чайник и две чашки — одинаковые, словно он специально выбрал их как символ равенства. — Чай или кофе? — спросил Майкл. Рикка не сняла напряжение с плеч. — Ничего, — сказала она. — Если я выпью кофе, я останусь дольше, чем надо. Майкл посмотрел на неё внимательно. — А ты хочешь уйти? — спросил он. Рикка села, не позволяя себе расслабиться даже над стулом. — Я хочу, чтобы это не существовало, — сказала она. — Но оно существует. Майкл сел напротив. И впервые за много вечеров он выглядел не как Дон, который пришёл «решить», а как человек, который пришёл и не знает, что делать с тем, что внутри. — В Тахо красиво, — сказал он неожиданно. — Вода. Горы. Всё чисто. — Я знаю, — ответила Рикка. — Ты любишь чистое. Там легче делать вид, что ничего не пачкает руки. Майкл выдержал это без злости. — Там очень тихо, — продолжил он. — И в этой тишине иногда слышно только то, как ты сам… пустой. Рикка молчала. Она знала эту пустоту. Она помнила её в его глазах после похорон. Тогда она думала, что это временно. Теперь понимала: временное у Майкла умеет становиться вечным. — Кей со мной в одном доме, — сказал Майкл. — Но иногда мне кажется, что между нами океан. Он остановился, словно проверял, имеет ли право говорить это вслух. — Она смотрит на меня так, будто ждёт, что я снова стану тем, кем был до всего. — А ты не можешь, — тихо сказала Рикка. — Не могу, — ответил Майкл. Она почувствовала, как внутри что-то сдвигается. Её трогала не его власть и не обещания, а человеческая трещина. И именно она была самой опасной: власть можно ненавидеть, а трещину хочется закрыть ладонью. — Тогда зачем ты здесь? — спросила она. — Зачем ты зовёшь меня, Майкл? Он посмотрел на неё прямо. Рикка отвернулась к окну. — Пять лет, — сказала она, не поворачиваясь. — Я выходила из дома и ловила себя на мысли, что ищу тебя в каждом мужчине со спиной, похожей на твою. Она повернулась обратно. — Это унизительно, Майкл. Я строила жизнь, где ты — не центр. А ты всё равно… как шум в голове. — Я тоже искал, — сказал Майкл. — В ком? — спросила Рикка, и в голосе была насмешка, за которой пряталась боль. — В тишине, — ответил он. — В работе. В правильных решениях. Он сделал паузу. — Ничего не работает. Эти слова прозвучали почти просьбой. И Рикка ощутила нежность — опасную, слепую, ту, от которой люди потом расплачиваются. Она вспомнила их разговор на своей кухне. Вспомнила его резкий ответ, этот внезапный, почти неприличный всплеск правды. И решила не оставлять это висеть в воздухе — как нож в стене. — Ты тогда сорвался, — сказала Рикка. — Когда я сказала про Кей и детей. Майкл напрягся, но не отвёл взгляд. — Да. — Ты сказал, что ребёнок от любимой женщины — это другое, — произнесла Рикка медленно. — Ты понимаешь, как это звучит? Майкл молчал секунду. Потом сказал сухо: — Я понимаю, как это звучит для тебя. — Нет, — Рикка покачала головой. — Ты понимаешь, как это звучит для Кей? Для твоих детей? Для моего сына? Майкл резко выдохнул. — Не произноси их в одну линию, — сказал он. — Они и так в одной линии, Майкл, — ответила Рикка. — Ты сам её чертишь. Майкл встал и прошёлся по комнате — два шага туда, два обратно. Квартира была небольшая, и от этого его движение выглядело ещё более тесным, словно клетка стала меньше. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что они не важны? — спросил он. — Я этого не скажу. Рикка подняла глаза. — Тогда почему ты так цепляешься за нас? — спросила она тихо. — За меня. За Сантино. Майкл остановился. — Потому что ты — единственная, кто видел меня до того, как я стал этим, — сказал он. — А он — единственное, что у меня получилось живое. Рикка усмехнулась без радости. — «Получилось», — повторила она. — Слово для... Майкл повернулся к ней резко. — Перестань, — сказал он жёстко. — Ты не знаешь, что такое жить там, где каждое «человеческое» — слабость, которую используют против тебя. — А ты не знаешь, что такое быть беременной в одиночку, — сказала Рикка так же жёстко. — Когда тебя тошнит по утрам, а ты улыбаешься покупателям. Когда ты держишься за прилавок, потому что ноги ватные, и надеешься, что никто не заметит. Когда ты ночью лежишь и считаешь, сколько денег у тебя осталось, и сколько недель до родов, и что будет, если ты заболеешь. Майкл замер. Его лицо стало неподвижным. Но в неподвижности было напряжение. — Расскажи, — сказал он тихо. Рикка смотрела на него, и внутри всё сопротивлялось. Ей было легче ненавидеть его, чем говорить ему правду. Правда делает людей близкими. Близость — опаснее, чем ненависть. — Зачем? — спросила она. — Потому что я должен знать, — ответил Майкл. — И потому что я хочу слышать это от тебя, а не от чужих отчётов. Рикка медленно выдохнула. Она говорила сначала ровно, почти без интонации, как будто рассказывает чужую историю. Так проще. Но чем дальше, тем больше голос становился живым. — Я узнала поздно, — сказала Рикка. — Не потому что я была глупой. Потому что я не могла позволить себе думать о теле. Я думала о том, чтобы выжить. Я думала, как сменить адрес, как не оставить следов, как работать так, чтобы не задавали вопросов. Она сжала пальцы, будто держала невидимую бумажку. — Когда я поняла, что беременна, первое, что я почувствовала — не радость. Страх. Я подумала: «Вот теперь точно найдут». Потому что беременность — это врачи, документы, разговоры, вопросы. Это цепочка, Майкл. Любая цепочка ведёт к людям. Майкл молчал. Он не перебивал. И это было странно: Майкл обычно вставлял «решения» сразу. А сейчас он просто слушал. — Я работала до последнего, — продолжила Рикка. — Мне было плохо. Меня тошнило так, что я держала мятные конфеты во рту, чтобы не вырвало прямо у полки. Я не могла позволить себе быть слабой. У меня не было мужа, который принесёт воды, не было матери, которая скажет «ляг». Я сама была себе и мужем, и матерью. Она подняла глаза. — И каждый раз, когда мне становилось страшно, я думала о тебе. Майкл чуть дрогнул — не телом, глазами. — О чём именно? — спросил он тихо. Рикка усмехнулась — горько. — О том, что ты бы всё «решил», — сказала она. — Ты бы прислал врача, охрану, деньги. И я бы перестала быть человеком. Я бы стала объектом. И ребёнок — тоже. Майкл сжал челюсть. — Ты думаешь, это хуже, чем то, что ты прошла одна? Рикка посмотрела на него долго. — Это другой ад, — сказала она. — Но он тоже ад. Она сделала паузу, затем добавила — тише: — Я разговаривала с животом, как сумасшедшая. Я говорила ему: «Ты не виноват». Я говорила: «Мы справимся». И иногда… иногда я ловила себя на том, что шепчу твоё имя. Майкл не ответил. Он смотрел на неё так, будто в этот момент видел не «беглянку» и не «мать его сына», а женщину, которая действительно вытянула целую жизнь на одном дыхании. Рикка сглотнула, словно слова дальше были тяжелее. — В роддом я приехала ночью, мне помогла хозяйка квартиры, в которой я жила, — сказала она. — Схватки начались рано, я думала — ложные. Потом поняла: нет. И я стояла в коридоре приёмного отделения и пыталась выглядеть спокойной, потому что в больнице любая паника — это приглашение для вопросов. Майкл медленно сел обратно, будто его ноги перестали быть уверенными. — Ты не позвала никого? — спросил он. — Кого? — резко ответила Рикка. — Тебя? Тома? Семью? Я не могла. Она сделала вдох. — Меня оформили быстро. Спросили про мужа. Я сказала, что его нет. Спросили про отца ребёнка. Я сказала, что он… далеко. Рикка прикрыла глаза. — Когда начались настоящие боли, я перестала думать о правилах. Я думала только о том, чтобы не кричать слишком громко. Потому что кричать — значит быть слабой. Глупо, да? Но я выросла там, где слабость всегда была опасной. Майкл тихо сказал: — Тебе не надо было быть сильной там. Рикка подняла на него взгляд. — Надо, — сказала она. — Потому что рядом не было никого, кто бы был сильным за меня. Она замолчала, затем продолжила — уже с другой интонацией, как будто слова сами выходили, не спрашивая разрешения. — В какой-то момент мне стало страшно, что ничего не получится, что я умру. И знаешь, о чём я подумала? Майкл не ответил. Но его молчание было вопросом. — Я подумала о тебе, — сказала Рикка. — И это было… больнее, чем схватка. Майкл закрыл глаза на секунду. Потом открыл и спросил глухо: — Ты ненавидела меня в тот момент? Рикка усмехнулась без радости. — Я ненавидела себя, — сказала она. — За то, что даже тогда… даже там… я думала о тебе. Она опёрлась ладонью о край стола. — Когда его положили мне на грудь, я… я сначала не почувствовала счастья. Я почувствовала облегчение. Как будто я добежала до места, где можно выдохнуть. А потом я посмотрела на его лицо и увидела тебя. И подумала: вот теперь начинается самое сложное. Майкл смотрел на неё неподвижно. И в этой неподвижности было что-то страшное — не холод, а вина, которую он не умел выражать. — Ты назвала его Сантино… — сказал Майкл. — Да, — ответила Рикка. — Чтобы хоть что-то было про жизнь. Чтобы не всё было про смерть и власть. Майкл сжал пальцы. — Ты должна была сказать мне. Рикка подняла голову — резко. — Ты бы приехал, — сказала она. — Ты бы забрал. Ты бы решил. И я бы смотрела, как мой сын становится частью твоего мира. А я не родила его для твоего мира. Майкл встал. Рикка приготовилась к очередному ледяному ответу. Но он взорвался иначе — не расчётом, а болью. — Ты думаешь, я не понимаю? — сказал он резко. — Ты думаешь, мне легко слышать это? Он сделал шаг ближе. — Я был бы там, если бы знал, — сказал Майкл. — Я был бы в коридоре. Я был бы рядом. Пусть даже ты бы меня ненавидела — я бы был. Рикка не отступила. — Ты был бы рядом так, как ты умеешь, — сказала она. — С людьми. С контролем. С охраной у дверей. Майкл выдохнул, и злость в нём стала тесной. — Потому что иначе тебя бы нашли, — сказал он. — Потому что иначе этот город, этот мир, эти «тени» — они бы всё равно пришли. И ты бы осталась одна. Опять. Рикка молчала. Они стояли слишком близко. И в этой близости было то, ради чего она пришла — и то, чего она боялась. Майкл отступил на шаг. Это было неожиданно: он действительно дал ей воздух. — Я снял эту квартиру, потому что у нас нет места, где мы можем говорить, — сказал он. — У тебя — ребёнок и страх. У меня — люди и телефонные звонки. Здесь… тишина. Рикка огляделась. Квартира действительно была тишиной. Дорогой, выверенной тишиной. И всё равно — пустой. — Ты хочешь сделать из этого убежище? — спросила она. Майкл не улыбнулся. — Я хочу сделать из этого остров, — сказал он. — В океане, который мы оба не контролируем. Рикка подняла брови. — Ты говоришь так, будто это нормально, — сказала она. Майкл посмотрел на неё прямо. — Я устал контролировать, — произнёс он. — И устал жить среди людей, которые думают, что я не имею права быть человеком. Рикка усмехнулась. — Ты сам учил их так думать. Майкл не спорил. — Да, — сказал он. — И теперь я не знаю, как отменить это внутри себя. Рикка посмотрела на него и вдруг почувствовала: он действительно здесь как мужчина. Не как Дон. Но «мужчина Майкл» был не менее опасен. Потому что «дон Майкл» — понятный враг. А «мужчина Майкл» — это то, что может заставить её забыть, зачем она выживала. Майкл подошёл ближе. Не резко — осторожно. Как будто боялся, что слишком быстрый шаг всё разрушит. — Скажи честно, — произнёс он. — Ты пришла сюда только поговорить? Рикка молчала. Правильный ответ был бы «да». Но у правильных ответов был один недостаток: они не всегда правдивы. — Я пришла, потому что не смогла не прийти, — сказала она наконец. Майкл задержал дыхание — будто в этой фразе услышал разрешение. — Я тоже, — ответил он. Он коснулся её руки — не хватая, а проверяя, есть ли между ними ещё ток. Рикка почувствовала тепло, и от этого стало страшно: тепло у Майкла всегда означало, что дальше будет больнее. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я ушёл? — спросил Майкл. Рикка закрыла глаза на секунду. — Я хочу, чтобы этого не было, — сказала она. — Но я не могу. Майкл медленно провёл пальцами по её ладони. Рикка не отдёрнула руку. Это было её признание — не словом, телом. — Рикка, — сказал он тихо, — я не обещаю тебе хорошую жизнь. Я не умею. Она открыла глаза. — Тогда чего ты хочешь? — спросила она. Майкл посмотрел на неё так, будто ответ был слишком простым, чтобы его говорить. — Я хочу тебя, — сказал он. — И хочу, чтобы ты перестала делать вид, что не хочешь меня. Рикка почувствовала, как внутри поднимается паника — не от угрозы, а от правды. Она хотела его. Хотела так же страшно, как хотела тишины. И оба желания не могли жить вместе. — Ты женат, — сказала она, но это прозвучало не как мораль, а как слабая попытка удержать стену. — Я знаю, — ответил Майкл. — И это не отменяет того, что я чувствую. — Ты умеешь чувствовать так, что потом люди расплачиваются, — сказала Рикка. Майкл наклонился ближе. — Ты тоже расплачивалась, — сказал он. — И всё равно пришла. Рикка сжала губы. — Я пришла поговорить. — Тогда поговори ещё, — сказал Майкл. — Скажи мне, что ты чувствовала в тот момент… в больнице… когда думала обо мне. Рикка замерла. — Зачем ты возвращаешь меня туда? — прошептала она. Майкл коснулся её щеки — осторожно, почти нежно. — Потому что я хочу знать тебя полностью, — сказал он. — Не легенду о тебе. Тебя. Рикка резко выдохнула. Её глаза стали влажными, но она не плакала — она просто перестала удерживать напряжение в одном месте, и оно пошло в глаза. — Я хотела, что ты бы пришёл, — сказала она тихо. — Что ты бы стоял у двери. И я бы ненавидела тебя за это… и одновременно чувствовала бы облегчение. Майкл молчал. Потом сказал хрипло: — Я бы пришёл. — И я бы всё равно родила одна, — добавила Рикка. — Потому что ты не можешь быть рядом без того, чтобы рядом не было твоего мира. Майкл опустил голову, как будто эти слова ударили сильнее, чем её пощёчина тогда. — Я пытаюсь, — сказал он. — Я вижу, — ответила Рикка. — Но попытки — это не гарантия. Майкл поднял взгляд, и в нём была та самая тень той ночи — не романтика, а отчаяние. — Рикка… — произнёс он. — Я не выдержу, если снова уйду отсюда и буду притворяться, что ты — просто ошибка. Ты не ошибка. Она закрыла глаза. — А я не выдержу, если ты снова станешь центром, — сказала Рикка. — Я не имею права. У меня ребёнок. — И у меня ребёнок, — ответил Майкл. — От тебя. Эта фраза прозвучала не как аргумент, а как признание, почти молитва. Рикка смотрела на него, и в голове вспыхивали две картины: Сантино, который спит, прижимая к груди книгу; и Майкл — здесь, живой, голодный, невыносимо близкий. Она поняла, что проиграла ещё тогда, когда прочла записку. Просто сейчас проигрыш стал телом. — Если я останусь… — сказала она хрипло. — Это не будет «как раньше». — Я не хочу «как раньше», — ответил Майкл. — Я хочу сейчас. Он приблизился. На этот раз она не отступила. И это было её решение — страшное и взрослое. Их поцелуй начался не нежно. Он начался так, будто каждый из них проверяет: это правда или снова иллюзия. Потом он стал мягче — не потому что они стали добрее, а потому что в мягкости было больше правды. Рикка почувствовала, как Майкл дрожит — едва заметно, в пальцах. Он всегда держал контроль. Но сейчас контроль трещал. И именно это делало его ещё более опасным: когда такие люди теряют контроль, они потом компенсируют это вдвойне. Дальше всё стало тише — не осторожнее, а глубже. Они перестали спорить. Перестали искать правильные слова. Пять лет одиночества, страха и тишины вырвались наружу. Рикка потянула его на себя, запуская пальцы в его густые волосы, прижимаясь всем телом к его жесткому пиджаку. Когда он начал расстегивать пуговицы, руки его действовали уверенно, но с каким-то лихорадочным нетерпением. Пиджак полетел на пол. Рубашка поддалась следом. Майкл прижал её к стене, и холод штукатурки контрастировал с обжигающим жаром его кожи. Он зарылся лицом в её шею, вдыхая запах её кожи — дождь, книжная пыль и что-то неуловимо родное. Рикка всхлипнула, когда его губы коснулись ключицы, и этот звук стал для него сигналом. Он подхватил её под бедра, и она обвила его ногами, не желая терять ни миллиметра контакта. Они переместились в спальню, где свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на их телах золотистые полосы. В этой близости не было галантности — только честный, почти звериный голод. Она касалась его лица, его плеч, его рук — и в каждом касании было не «взять», а «проверить, что ты здесь». Майкл отвечал так же: не показной нежностью, а напряжённой заботой, которая у него всегда шла рядом с владением. — Рикка… — прошептал он, прижимая лоб к её лбу, будто ему нужно было заземлиться. — Я… не умею правильно. — И не надо правильно, — ответила она так тихо, что сама едва услышала. — Просто… не исчезай сейчас. Майкл задержал её взгляд. — Я не исчезну, — сказал он. И на этом обещании, таком простом и таком невозможном в их мире, они позволили себе быть вместе — на короткое время, без титулов, без чужих имён, без будущего. Майкл был внимателен к каждому её вздоху, каждому движению, но в его нежности всегда сквозило владение. Он брал её так, будто хотел оставить клеймо на самой её душе, заполнить собой всё то пустое пространство, которое она так тщательно выстраивала эти годы. Рикка выгибалась под ним, царапая его спину, теряя границы между «я» и «он». В этот момент не было Дона Корлеоне, не было Кей, не было Сантино. Были только два человека в пустой квартире, пытающиеся доказать друг другу, что они всё еще живы. Его движения были резкими, глубокими, доводящими её до предела, где слова исчезают. Когда наступила разрядка, она была похожа на падение в бездну — громкое, сокрушительное, лишающее воздуха. Майкл прижал её к себе так сильно, что стало больно дышать, и прошептал её имя так, будто это было единственное слово, которое он еще помнил.

***

Рикка проснулась до рассвета. В квартире было слишком тихо, и эта тишина уже не успокаивала, а давила. Майкл спал рядом, лицом к ней, и во сне он был моложе — почти тот прежний, до окончательности. Она лежала неподвижно и думала не о ночи, а о цене ночи. Если уйдёт сейчас, это станет тайной, которую можно спрятать. Если вернётся завтра — это станет привычкой. А привычка рядом с Майклом всегда превращается в цепь. Майкл открыл глаза, как будто почувствовал её взгляд. — Ты жалеешь? — спросил он тихо. Рикка ответила честно, потому что врать после такого было бессмысленно. — Я боюсь, — сказала она. Майкл протянул руку и коснулся её плеча. — Я тоже, — ответил он. — Но я не хочу снова жить без этого. Рикка смотрела на него и понимала: «это» — не только про неё. Это про ощущение, что он ещё способен любить, а значит — ещё не превратился полностью в камень. — Мне нужно домой, — сказала она наконец. — К Сантино. Майкл не удерживал её физически. Он просто посмотрел так, будто отпускал не на день — на войну. — Я увижу тебя снова, — сказал он. Это прозвучало не как вопрос. Рикка встала, оделась быстро, привычными движениями человека, который всегда готов к выходу. На пороге она остановилась. — Майкл, — сказала она, не оборачиваясь полностью. — Не делай из этой ночи повод решать за меня. Майкл ответил тихо — и в этой тишине была вся его правда: — Я не смогу не решать. Это моя болезнь. Рикка кивнула, принимая как факт. — Тогда лечись, — сказала она. — Или мы утонем. Она вышла в холодное утро и пошла домой, чувствуя, как в груди одновременно живут две истины: она всё ещё любит его, и именно поэтому должна быть от него дальше, чем когда-либо.