Птица

      Андрей с Викой жили на другом конце Москвы, поэтому, когда таксист разбудил Гущина у нужного подъезда, стрелки наручных часов уверенно подбирались к полуночи. Его охватило чувство неловкости: наверняка Вика будет недовольна поздним визитом, а учитывая её положение...       На удивление, Вика встретила гостя спокойно и деловито. С энтузиазмом настоящего профессионала она практически в коридоре раздела мокрого насквозь Гущина и затолкала в ванную, вытряхнула из его сумки сырой китель, достала сухую одежду, ворчала только, что, мол, негоже так обращаться с лётной формой.       Гущин вышел из душа окончательно отогревшийся. На кухонном столе для него стояла тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами и большая чашка ароматного кофе. Вика шуршала чем-то в комнате, тихо работала стиральная машина, приводя в порядок гущинский гардероб.       — Вик, да не надо, — попытался было остановить её Гущин, заглянув в комнату. Стюардесса ловко чистила щёткой его китель.       Она только махнула рукой и, поморщившись, потёрла поясницу — отяжелевший живот явно причинял дискомфорт.       — Иди поешь уже.       Андрей вышел откуда-то из тени коридора и, взяв его за плечо, потянул за собой. Они устроились за кухонным столом, и Гущин мысленно взмолился, чтобы друг его сейчас ни о чём не расспрашивал. Обсуждать ничего не хотелось, он сам ещё с трудом ориентировался в одномоментно изменившейся реальности.       Его надежды оказались напрасными. Сначала разговор лениво петлял между пустыми вопросами о здоровье, работе и новостях, но потом Андрей таки не удержался.       — Ты с Сашей поссорился?       Гущин промычал что-то нечленораздельное, с аппетитом жуя бутерброд. Его молодой и здоровый организм беспощадно напомнил, что поужинать так и не удалось, и сейчас чувство голода перебивало все остальные. Андрей ждал ответа, а Гущин методично пережёвывал хлеб с ломтём колбасы и думал, как этот ответ сформулировать.       Поссорились? Да нет, вполне мирно расстались.       — Расстались, — буркнул он с набитым ртом.       Брови Андрея удивлённо взметнулись вверх.       — Ну так уж и расстались... Помиритесь.       — Нет. Мы не ссорились. Просто расстались.       — Выгнала?       — Можно и так сказать.       На лице Андрея отразилась напряжённая работа мысли. Гущин наконец проглотил остатки нехитрого позднего ужина и сделал глоток сладкого кофе.       — И причина есть? — вкрадчиво поинтересовался Андрей. В его глазах светилась тревога.       — Угу, — не стал лукавить Гущин.       — И давно это у тебя? — упорствовал Андрей. — Причина твоя?       — Давно, — снова согласился Гущин, прихлёбывая кофе. Вспомнилась посадка в петропавловскую грозу, когда тёмная жидкость подрагивала на самом краешке стаканчика, позволяя ему контролировать неустойчивое положение стального тела лайнера. — Ещё до Канву. Андрюха, давай не будем об этом.       — Год прошёл, — сказал Андрей.       Да что они, сговорились, что ли? Дался им этот год.       — Угу, — Гущин перешёл в режим согласия со всем.       Андрей нахмурился и вопросов больше не задавал, однако смотрел настороженно и осуждающе. Неясно было, что именно осуждает друг: то ли предполагаемую супружескую неверность, то ли тот факт, что Гущин про «давнюю причину» ничего ему не рассказывал.       Утром нещадно болела шея и спина: сон в неудобной позе калачиком на узком диванчике, которого не хватало рослому Гущину ни по ширине, ни по длине, принёс ожидаемые малоприятные результаты. За завтраком Андрей был мрачнее тучи, а Вика заметно нервничала: мяла в руках салфетку, то и дело поглядывала на мужа и слишком явно старалась не смотреть на Гущина. Его сумка была аккуратно собрана: Вика успела не только постирать, вычистить и выгладить его промокшую одежду, но и уложить её и даже начистить до блеска ботинки. Гущин начал было благодарить, но натолкнулся на взгляд Андрея и осёкся на полуслове.       — У тебя выходной сегодня? — Андрей нарушил ставшее неловким молчание.       — Отпуск, — отозвался Гущин. — Со вчерашнего дня.       — К отцу поедешь? — равнодушно спросил Андрей и добавил, будто пояснил: — Мне на работу через час выезжать.       Гущин взглянул на друга и всё понял. Мало того, что однокомнатная Андрюшина хрущёвка была не слишком удобна для приёма гостей, так ещё и фактически холостой теперь Гущин становился опасным, с точки зрения новоиспечённого мужа, объектом. И в их уютном семейном гнёздышке, готовящемся принять первенца семьи стюардов, он был лишним.       — Да нет, Андрюх, — Гущин хлопнул друга по плечу и встал из-за стола. — Жильё постараюсь подыскать.       Андрей успокоенно кивнул. Гущин поторопился собраться, на прощание искренне поблагодарив друзей — в любом случае они его немало выручили. В узкой прихожей Вика поспешно протиснулась в дверь следом за ним и, оказавшись на лестничной площадке, протянула Гущину связку ключей и аккуратно сложенный листочек в клеточку.       — Возьми, — она говорила вполголоса, инстинктивно поглаживая округлившийся животик. — Это от бабкиной дачи. Там никто не живёт сейчас, вдруг ты быстро квартиру не найдёшь — сам знаешь, в Москве с этим непросто. Можешь пожить. Дом там тёплый, баня, печка, магазин в посёлке круглый год работает... Электричка до Москвы прямая, час двадцать всего, а на экспрессе и того меньше.       — Да ладно, Вик, я разберусь — начал было отнекиваться Гущин. — В гостиницу, если что, поеду.       — Перестань ломаться, Лёша. Какая гостиница в Москве, ты не сын Рокфеллера. Траву мне там скосишь, а то выросла выше забора, под снегом поляжет, весной развезёт — туда не пройти будет. Мы с Андрюхой ещё не скоро выберемся, а ты в отпуске... и, как я понимаю, свободен, — она сунула ключи с бумажкой ему в руки. — Помоги, а?       — Свободен, как птица в полёте! — Гущин дурашливо подпрыгнул и взмахнул руками, изображая птицу. Потом стал серьёзным: — Спасибо тебе, Вик. Ты настоящий боевой товарищ.       Вика в ответ только кивнула. Спустившись на один лестничный пролёт, Гущин вдруг оглянулся. Вика по-прежнему стояла и задумчиво смотрела ему вслед.       — Слушай... А ты Зинченко давно видела?       Она на секунду замешкалась.       — Недели две назад, когда предродовой отпуск оформляла в кадрах. Да и то мельком, через стекло. А что? Он же вроде с Сашей летает...       — Летает, — что-то больно кольнуло в груди, и Гущин невольно поморщился.       Махнув Вике рукой, он бегом спустился по лестнице и, оказавшись во дворе, с удовольствием вдохнул влажно-пряный запах ранней осени. Неприятное, скомканное прощание с Андреем против Викиной заботы, которую она тактично замаскировала под просьбу помочь с хозяйством — будто не она оказывает любезность, а его просит, — Гущин совсем запутался в отношениях с друзьями. Вот и думай потом, кто из них друг, а кто — подружка...       Причин для веселья вроде бы и не было, но он всё равно улыбнулся просветлевшему после ночного дождя небу. Он снова начинал чувствовать себя свободным. И это чувство было по-настоящему прекрасно.       Тучи над Москвой снова собирались в непроглядную серую пелену, и Гущин справедливо рассудил, что будет лучше, если он приедет за город пораньше, в Москве не задерживаясь. Спать в нетопленном деревенском доме, выстуженном холодными ночами и промозглой погодой последней недели, его не прельщало. Риелтор, с которым Гущин пообщался по телефону, вариант для съёма подыскать пообещал, но не раньше пятницы.       — Сами понимаете, — пояснила она, — лето закончилось, дачники возвращаются, студенты приехали, им жильё нужно. Осенью всегда дефицит.       Это значило, что Гущину как минимум пять дней, а то и больше, придётся как-то перекантоваться. Раз уж Вика проявила трогательную заботу, то причин не воспользоваться её предложением он не видел. Да и траву вроде как пообещал скосить.       От электрички до маленькой, в десяток домов, деревушки было километра два — не больше двадцати минут пешком. У самой станции нашёлся вполне приличный продуктовый магазин, откуда Гущин вывалился с джентльменским набором из яиц, картошки, батона колбасы и двух буханок хлеба. Воздух пах листвой и свежескошенным сеном, на обочине грунтовой дороги жевала пожухлую осеннюю траву флегматичная корова.       Он без труда нашёл по небрежно начерченной Викой схеме вполне крепкий на вид домик с заросшим садом. У задней стены под навесом кривилась поленница с почерневшими, но вполне пригодными для топки дровами.       Внутри оказалось уютно, но очень пыльно. Первым делом Гущин растопил добротно сложенную кирпичную печь. Весёлый треск дров прибавил очарования деревенскому интерьеру. Дело оставалось за малым — немного прибраться, чтобы клоки пыли не забивались в ноздри.       — Дом, милый дом, — протянул Гущин, оглядываясь и намечая для себя фронт неотложных работ. Влажная уборка и подготовка спального места. А потом можно заняться и поисками хозяйственного инвентаря для работы на участке.       Гущин увлечённо размахивал шваброй с намотанной на ней тряпкой. В этом нехитром занятии он нашёл некий философский смысл — так и в жизни: сначала надо вымести всю паутину, пыль и мелкий мусор, а потом уже на расчищенном пространстве можно попробовать подумать и о дальнейшем... Впрочем, философские изыски в число его талантов тоже не входили.       — Мы друзья, перелётные птицы, — громко пропел он, очередной раз полоща тряпку в большом оцинкованном ведре. Он уже переместился на террасу, осилив большую часть влажной уборки, немного устал, но был очень доволен собой. — Только быт наш одним нехорош... На земле не успели жениться. А на небе жены не найдёшь...       — Эй, перелётная птица, — окликнули его за спиной. — Ты откуда такой тут?       Он обернулся. Пожилая женщина зябко куталась в большой серый платок и пристально разглядывала его сквозь толстые стёкла «плюсовых» очков.       — Я... — Гущин растерялся, но ненадолго. — Я коллега Виктории. Бывший, — быстро поправился он. — Виктория Александровна попросила за домом посмотреть, траву скосить...       — А, — расслабилась собеседница и сокрушённо покачала головой. — Вика-то совсем не приезжает. Травой всё заросло. Вот когда Марья Григорьевна, бабка ейная, жива была, она тут всё в порядке держала.       — Ей рожать скоро, — пояснил Гущин и поспешно представился: — Меня Алексей зовут. Можно Лёша. Гущин.       — Зоя Степановна я, соседка, — ответила женщина и недоверчиво оглядела внушительную фигуру Гущина: — А ты тоже стюардесса, что ль, Лёша?       — Нет, — Гущин усмехнулся и бросил отжатую тряпку на пол. — Я лётчик. Второй пилот самой большой авиакомпании страны.       — Лётчик — это хорошо, — одобрила Зоя Степановна. — Птица, значит, перелётная. Ну ладно, птица, я пойду. Если что надо — заходи, — она махнула рукой в сторону соседнего участка. — Там дыра в заборе, чтоб за околицей не обходить.       — Взаимно, — уже в спину ответил ей Гущин. — Зоя Степановна, если чего помочь надо — зовите. Я всё равно в отпуске.       Соседка заинтересованно оглянулась.       — Поросёнка надо заколоть. Сумеешь? А то Мишка, сволочь, божился, что поможет, а сам в запой ушёл.       Гущин прикинул свои навыки в деле забоя домашней скотины. Нет, опыт у него имелся, но не сказать чтобы слишком богатый. Пару раз кур бил, утку однажды... А поросят как-то не приходилось. Но можно было посмотреть в интернете — по приезду он мельком глянул на экран телефона, вроде там высвечивался значок 3G.       — Сумею, — уверенно ответил он. — Мы, лётчики, всё умеем!       — Ну приходи тогда, как закончишь чистоту наводить, птица. Я тебя с пациентом познакомлю.       Гущин пообещал, что обязательно придёт.

***

      На экране телефона красовались три неотвеченных вызова: два от Саши и один от отца. Гущин, не раздумывая, набрал номер жены. Бывшей жены. Или ещё не бывшей? Как теперь правильно думать об Александре, он пока не решил, а пока размышлял над этим вопросом, Саша ответила на звонок.       — Ты где, Лёша? — начала она с места в карьер.       — В Подмосковье, — ответил Гущин. — В дальнем.       — Твой отец звонил. Я не знаю, что ему говорить.       Гущин чертыхнулся сквозь зубы. В своей необъяснимой и, если вдуматься, ненормальной эйфории он совершенно позабыл, что нотации и упрёки за разрыв с Сашей ему так или иначе придётся выслушивать. Внутренней готовности он не чувствовал, поэтому сейчас всерьёз озадачился тем, как бы оттянуть момент задушевной беседы с отцом.       — Ну, — поторопила Саша на другом конце провода и, не дождавшись ответа Гущина, наконец догадалась: — Не хочешь, чтобы он пока знал о разводе?       — Мы ещё не развелись, — огрызнулся Гущин.       — Хорошо, — легко согласилась Саша. — Давай тогда не будем говорить, пока штампы не поставим. Кстати, нам надо в ЗАГС вместе сходить и заявление написать.       — В ЗАГС? Вместе? — уточнил Гущин на всякий случай.       Процедура развода представлялась ему такой, как показывают в кино: с адвокатами от каждой из сторон, суровым судьёй и множественными вопросами о причинах и мотивах. От подобной перспективы его прошиб холодный пот.       «Причина развода: Гущин Алексей Игоревич давно и безответно влюблён в своего бывшего наставника, Зинченко Леонида Саввича». Занавес. Аплодисменты.       — Вместе, — милостиво прервала Александра его кошмарные фантазии. — Напишем заявление, через тридцать дней придём, поставим штампы и получим свидетельства.       — Здорово, — порадовался Гущин и спохватился: — Ой, Саш, я...       — Всё нормально, Лёш. Теперь наконец всё действительно нормально, — по голосу было слышно, что Саша улыбается, и у Гущина отлегло от сердца. — Так ты где? Что Игорю Николаевичу говорить будем?       — Мне Вика ключи от дачи дала, — признался Гущин. — Я тут поживу, пока жильё не найду. Сама понимаешь: осень, дефицит. А я траву скошу, дров нарублю.       — Вот и врать ничего не придётся, — быстро сориентировалась Саша. — Так и скажи: помогаешь Вике и Андрею, проводишь отпуск с пользой для здоровья и новой ячейки общества.       — Саш, — тихо сказал в трубку Гущин. — Ты... хорошая.       — А ты сомневался? — уже открыто рассмеялась Саша. — Давай, Гущин, отдыхай там.       Он вышел на крыльцо, запрокинул голову и раскинул руки, глядя в низкое небо, окрасившееся фиолетовыми лучами заката на западе. День клонился к вечеру. И в этот самый миг Гущину вдруг остро захотелось верить, что самые сокровенные и невозможные желания имеют немалые шансы сбыться. Только вот как приступить к их исполнению, чтобы снова не провалиться с оглушительным треском, он пока не представлял.       — Эй, птица! — резкий оклик соседки беспощадно выдернул Гущина в реальность. — Ты там взлетать собрался? Мне бы дрова поколоть, а то что-то спину прихватило!       — Иду, Зоя Степановна! Отцу только позвоню, чтобы не волновался, и сразу к вам.       Он торопливо открыл вкладку браузера и ввёл запрос: «Как забить поросёнка».

***

      Следующие дни проскользнули незаметно. Выяснилось, что скотину перед забоем нужно каким-то особым образом кормить и поить, потому торжественное мероприятие было отложено. «Поросёнок» оказался могучим хряком со свирепым взглядом, а ролики, найденные в сети, вызвали у Гущина тошноту, но отступать было некуда. Мелькнула только трусливая мысль пойти к алкоголику Мишке и вывести его из запоя народными методами — купанием в ледяной воде, но Гущин её тут же устыдился: не пристало ему за чужими спинами прятаться.       В сарае у Вики нашлась старая, ржавая местами, но ещё крепкая коса. Гущин тщательно заточил её и скосил наконец вымахавшую траву, сложив её аккуратно в дальнем углу участка. Поправил покосившийся забор у Зои Степановны и выкорчевал на её участке старую вишню, наполовину трухлявую и грозившуюся в любом момент рухнуть и разбить оконное стекло.       Покончив с хозяйственными хлопотами, он выбрался в лес и набрал целую корзину маслят — молоденьких, чистеньких, без единой червоточины, — и к вечеру Зоя Степановна пожарила их в большой сковородке с картошкой и привычно позвала его на ужин. Вечер был тёплый, и они устроились на прохладной террасе, уютно и по-домашнему, словно давние друзья. Соседка достала из погреба бутылку самогонки и водрузила её на стол.       — Зоя Степановна, а можно вам личный вопрос задать? — Гущин опрокинул в себя рюмку и откусил хрусткий солёный огурчик.       — Спрашивай, — Зоя Степановна лишь пригубила для вида и поставила почти полную стопку на стол.       — А вы любили когда-нибудь?       Она грустно усмехнулась, поправила на плечах самовязанную шаль.       — Любила. Сначала первого мужа двадцать лет любила. Потом схоронила и второго ещё пятнадцать любила.       — Тоже схоронили? — алкоголь ударил в гущинскую голову, отбивая и без того скромные запасы тактичности.       — Нет, не схоронила. Выгнала.       Гущин застыл с поднесённой ко рту вилкой.       — За что?       — Пил как скотина. Надоел хуже горькой редьки, — просто ответила Зоя Степановна и всё-таки залпом выпила свою самогонку. — А тебя, птица, за что жена выгнала? Ты вроде парень неплохой.       — Откуда вы про жену знаете? — он чуть не подавился.       — Ты поживи с моё, тоже многое будешь без слов знать.       Гущин недоверчиво покрутил головой. Зоя Степановна хитро улыбнулась:       — Не мучься. Приехал в отпуск в деревню к бывшей коллеге, траву косить, ха. У меня впахиваешь, как лошадь, будто забыться хочешь. От себя бежишь, как от чёрта. На пальце кольцо обручальное... Точно, жена выгнала.       Гущин с изумлением взглянул на собственную руку. Гладкое золотое колечко красовалось на безымянном пальце. Он и забыл про него совсем.       — Да вы настоящий Шерлок Холмс, Зоя Степановна.       — Нет, птица. Просто и правда пожила достаточно, чтобы мелочи подмечать.       Может, самогонка была виновата, может — внезапная откровенность разговора, но Гущину вдруг захотелось поговорить по душам. Спросить дельного совета. Как быть со своими чувствами, единожды отвергнутыми, но так и не утихшими за долгий срок. Почему-то показалось, что именно она, эта простая деревенская старушка, знает что-то такое, что позволит найти правильное решение. Или хотя бы направит.       — А вот скажите мне, Зоя Степановна, как старший товарищ... Если бы вы любили человека, но вроде как безответно, что бы вы делали?       Соседка крякнула и задумалась. Гущин ковырялся в тарелке, гоняя вилкой по керамической поверхности шляпку маслёнка, и искоса поглядывал на «старшего товарища». Зоя Степановна тем временем разлила новую порцию самогона и сама первая подняла рюмку.       — Вот что я тебе скажу, птица: если любовь твоя настоящая, то она безответной быть никак не может. Когда душа к душе тянется, оно всегда взаимно. А если так, баловство какое, то просто перегореть должно.       — А отличить как? Настоящая или перегореть должно?       — А настоящая, это когда ты без человека не живёшь. Существуешь. Как будто спишь.       Они чокнулись и молча выпили. Тишину первой нарушила Зоя Степановна.       — Ты поэтому разводишься? Любовь и жена — разные люди?       Гущин кивнул молча и вернулся к импровизированному хоккею с вилкой и грибом.       — А той, которая настоящая, ты говорил хоть, что любишь?       — Пытался, — загрустил Гущин.       — Не вышло? Слушать не стала?       Гущин вспомнил коридор камчатской гостиницы с увлекательными ромбами на ковре и печально угукнул.       — И что? Больше не пытался?       — Не-а... — он мотнул отяжелевшей головой. — Я на Сашке женился.       Зоя Степановна в первое мгновение опешила, потом откинулась на спинку стула и разразилась хохотом. Гущин смотрел на неё с неподдельным изумлением. Наконец, она отсмеялась и вытерла слезящиеся глаза уголком льняной салфетки.       — Тебе сколько лет-то, птица перелётная?       — Тридцать, — ответил Гущин и вдруг ни с того ни с сего разозлился: — А что я должен был делать? Серенады петь под окнами?       — Боже милостивый, ну уж точно не жениться на другой бабе! Должен был ещё раз объясниться, цветы, может, подарить. Серёжки там, колечко...       Гущин поймал, наконец, гриб на вилку и сунул его в рот. Пока жевал, представил себя, вручающего Зинченко букет цветов и бархатную коробочку посреди аэропорта, и недожёванный маслёнок неумолимо пополз не в то горло. Он закашлялся, Зоя Степановна с материнской заботой похлопала его меж лопаток.       — Тридцать лет — ума нет... Плохие у меня для тебя новости, птица, ой плохие.       Зоя Степановна снова засмеялась, и Гущин в итоге присоединился к ней. Они ещё немного посидели, а когда Гущин собрался уходить к себе, Зоя Степановна кивнула на его руку с кольцом.       — Сними и в колодец брось. Пока от старого не избавишься — нового не будет, — и тут же деловито добавила: — Завтра порося бить будем с утра. К обеду, даст бог, разделаем.       Гущин совета послушался: через дыру не полез, а вышел на улицу и пошёл в обход, чтобы пойти мимо чудом сохранившегося старого деревенского колодца — ко всем дворам уже был подведён водопровод, но колодец почему-то не засыпали. Кольцо кануло в темноту и булькнуло где-то в глубине.       Уже лёжа в кровати, он долго вертел в руках телефон, разглядывая светящийся экран со знакомым до боли набором цифр и надписью «Зинченко Л. С.», да так и уснул, сжимая в руке нагревшийся от ладони пластик трубки.

***

      Утреннее лёгкое похмелье без труда удалось разогнать прохладным душем — остывшая за ночь вода в жестяной бочке на крыше ещё не успела нагреться под солнечными лучами. Погода радовала: подмосковное бабье лето вступило в свои права.       Гущин соорудил себе яичницу и с аппетитом позавтракал. Настроение было превосходное: хотелось творить великие дела. Перспектива сражения со стапятидесятикилограммовой скотиной Зои Степановны уже не пугала, и Гущин решительно направился к соседке.       Он решил позвонить сегодня Зинченко, как только справится с поставленной задачей. Главное — начать разговор, а дальше как-нибудь само вырулит. Бывают же чудеса на свете.       Зоя Степановна вручила ему длинный и тяжёлый нож. Гущин взвесил его в руке и уважительно хмыкнул. Проверил заточку, покачал туда-сюда лезвие и с видом специалиста одобрительно поцокал языком.       — Хороший нож, хороший, — уверила его соседка. — Верёвка там, в хлеву, на крюке висит справа. Вязать можно за балку. За крюк не вяжи, он на одном гвозде держится.       — Не волнуйтесь, Зоя Степановна, разберёмся.       — Я пойду тогда за забором сорняк повыдеру, — она виновато отвела глаза. — Жалко мне всегда их, а если ещё и визжать будет... Как закончишь — позови. Ведро для крови там увидишь. И из хлева не выводи — бей прямо там, а то, чёрт здоровый, вырвется — беды не оберёшься. Я потом из шланга всё помою.       — Не волнуйтесь, — Гущин легонько хлопнул соседку по плечу. Она тепло улыбнулась в ответ и пошла в сторону калитки, а Гущин — к хлеву.       За деревянной дверью низкого строения его ждал ад. До этого он был уверен, что кошмарнее Канву и последующего перелёта ничего в его жизни быть не может, но здесь своё мнение поменял уже через десять минут.       Сначала ему никак не удавалось поймать мерзкую свинью, чтобы её стреножить и повалить на дощатый пол хлевных сеней. На трёх квадратных метрах полутёмного пространства хряк метался, как белка в колесе, разве что не забегая на стены, и норовил укусить своего потенциального убийцу. Вымотавшись от этих скачков, Гущин всё же повалил свинью на бок, спутав ей ноги, и воткнул нож в предполагаемую область сердца.       На видеороликах из интернета у забойщиков всё это получалось легко и точно, но на практике оказалось гораздо сложнее. Хряк вырвался, оставив в руке Гущина окровавленный нож, снёс перегородку в хлев и начал метаться уже по всему пространству, разбрызгивая из раны алые фонтанчики. К запаху свиного навоза прибавился ещё и тошнотворно-приторный запах свежей крови.       Сколько прошло времени, Гущин не понял, но ему казалось, что эта дьявольская пляска смерти никогда не закончится, что теперь он навеки заперт в душном хлеву с обезумевшей свиньёй. Но, вероятно от потери крови, скотина ослабла, поэтому, на исходе собственных сил, Гущин всё-таки добил истекающее кровью тело, на этот раз воткнув нож точнее.       Он перекинул верёвку через верхнюю балку и с трудом приподнял тушу над подготовленным ведром. В голове шумело, кровь была везде — на стенах, полу, лице, одежде. Она удушливо забивалась в ноздри и металлическим вкусом оседала на языке.       Гущин привалился спиной к стене и замер, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотилось в горле, руки тряслись. Свиной труп покачивался, подвешенный за задние ноги. В ведро стекала тонкая струйка тёмной крови.       К горлу волнами подкатывала тошнота.       — Эй, птица! — раздалось с улицы. — К тебе тут, кажись, гости!       Тело действовало отдельно от мутного разума. Гущин отлепился от стены, толкнул дверь и сделал несколько покачивающихся шагов на голос Зои Степановны. Кровь зверски убиенного животного смешивалась с его собственным потом и стекала в глаза, поэтому окружающий мир виделся ему сплошными красными разводами.       — Сейчас, сейчас, — говорила кому-то Зоя Степановна. — Помочь вот мне вызвался, свинку забить. Вы проходите, проходите, не стесняйтесь, вот тут, осторожнее, не споткнитесь... Это хорошо, что вы приехали, ему сейчас поддержка друга не помешает... Ох, птица, что стряслось?       — В-всё хорошо, Зой Степанна, — выдавил Гущин и изобразил улыбку, смутно понимая, что сейчас это больше похоже на оскал маньяка, расчленившего свою жертву. Он сделал ещё шаг на голос и повалился на четвереньки.       Ему удалось немного проморгаться, и один глаз увидел в непосредственной близости от лица чей-то начищенный ботинок. Желудок скрутило спазмом, в горле неприятно забулькало.       — Вашу мать, стажёр! Во что вы снова вляпались?! — раздался над головой голос. Такой родной, любимый, знакомый, желанный голос. С резкими командными нотками и едва уловимой хрипотцой.       Это стало последней каплей. Гущина вывернуло на блестящие ботинки, и сознание милосердно покинуло его.