Покров

Серебряные ложки больше всего нравились Нине Аркадьевне. В её небольшой сумочке умещалось немного, но для ложек был всегда отдельный карман – на молнии, сбоку, едва видимый. Разбирая талисманы, она тщательно всё сортировала и выкладывала на обеденный стол. Поправляла уголки скатерти, чтобы клетчатый рисунок точно очерчивал каждый предмет. Чтобы нарисованные розы не оставались под упаковками жвачки, дужками очков и шкатулками. А серебро, серебро нельзя к ним. Для него есть особое место. Вытянутая бордовая коробка советских времён, хранящаяся внизу большого стенного шкафа. В ней лежали кольца, цепочки, вилки, серёжки, статуэтки. Ложки лежали отдельно, в другой маленькой сокровищнице. Её Нина Аркадьевна доставала лишь с закрытыми шторами, медленно и аккуратно, чтобы ничего внутри не перепуталось, не смешалось. Серебряные ложки. Такие изящные, такие аристократичные, такие неповторимые. Здесь и советского стандарта – грубые и всем знакомые; здесь и привезённые из Германии – более чуждые, но резные. Венцом коллекции были французские ложки: в каждой из них была небольшая стеклянная вставочка, внутри которой красовалась ажурная лилия. Но таких ложечек, как у её подруги, она не встречала нигде. — Дорогуша, ты печёшь просто исключительные торты! – восторгалась она, поглаживая перед собой эту маленькую изящную красоту. Сухой кусок на треснувшей тарелке казался совершенно неуместным рядом с этой красавицей. — Ты ведь поделишься рецептиком? Подруга молча кивала и разливала чай. Нина Аркадьевна кусала губу, потирая влажными пальцами ладошку. Возвращаясь к себе, она несла в сумке симпатичное кухонное полотенчико, старые неработающие часы из гостиной и серебряную солонку. Но не удивительную ложечку. Их подруга высматривала на столе, омывала тщательнее остальной посуды. Клала обратно в ящичек с предельной аккуратностью. Руки горели огнём после таких вечеров, и возвращаться домой становилось труднее. Невыносимее. — Дорогуша, твой муж выглядит посвежевшим, — улыбалась она, ощупывая грани ложки, цепляя ногтём иностранную гравировку. Но в сумке салфетки, вилка и ложка для обуви. Не серебряная ложка с витым узором, обрамляющим волчью морду. Нина Аркадьевна не сильно присматривалась, но ей нравилось. Нравилась эта запретность и неприкосновенность редкости, её сложность и красота. Почему ложки? Почему серебро? Нина Аркадьевна следит за взглядом подруги, отворачивающейся на зов мужа из дальней комнаты. Глухой зов. «Как она его слышит?..» — кариес внутри раздирает зуб болью. Эти чёртовы торты, эта отвратительная сладость. Ладони жжёт сегодня непривычно остро. Она понимает, что это её шанс. Этим вечером она чувствует непередаваемое блаженство, граничащее с оргазмом, когда поднимается по лестнице домой. Когда заходит и раскладывает на столе бусинки, ручку, декоративный цветок. И маленькую ложечку с надписью: «Videte quid vobis comedere*». Подруга улыбается непривычно приветливо на следующий день. И просит помочь испечь пирог. Нина Аркадьевна соглашается.