Unapologetic apathy

— Аниса, я настаиваю, — мой голос, полный власти, раскатывается по кухне как гром среди ясного неба, я понимаю, что давлю на неё, но у меня нет выхода. Глаза Ани вспыхивают яростью на меня, она оставляет завтрак и встает со стула, готовая «бороться» со мной. — Не смей рычать на меня, Грей! Я сказала нет, и точка! Если тебе нужна нянька — пожалуйста, но я ходить под ручки не собираюсь! — Ани, это вопрос твоей безопасности и безопасности Лео… — смягчаюсь, сожаления, что действительно «зарычал», хочу обнять её, но супруга вскидывает руку, запрещая мне приближаться к ней. — Не вмешивай сюда сына! Это вопрос не безопасности, а твоей поганой ревности, паранойи, ты просто хочешь знать о каждом моём шаге! — Блять, если бы это было действительно так — ты бы об этом даже не узнала! — Аниса задыхается от переизбытка эмоций, смотрит мне в глаза, и хватает со стола пустые тарелку и чашку после своего завтрака. — Может, ты от того и бесишься, что тебе есть что скрывать? — шиплю, неожиданно осознавая ещё одну скрытую причину нашей ссоры, и Ани швыряет в меня чашку, от которой я еле отскакиваю, а тарелку разбивает возле своих ног. — Ты с ума сошёл, Кристиан! — Это ты только что швырнула в меня чашку. И это было моё последнее слово, Аниса: с тобой и сыном всегда будет охрана, как бы ты не бесилась. Увидимся вечером.

А вечером она убедила меня, что я слишком переживаю, и всё будет хорошо. «Ведь большая шишка ты, Кристиан. А о нас с Лео почти ничего не известно».

***

Ана спит рядом со мной… Вернее, я лежу с ней в игровой, поглаживаю по волосам крепко спящую от усталости и стресса девушку, и не могу выпустить из головы вчерашний вечер. Она долго не могла прийти в себя, не реагировала даже на пощечины. Была полностью безучастной, что было плохим признаком, но очень удобно для меня. Я подмыл её, сменил постель и принёс тёплое одеяло, наконец. Ох, девочка, зачем ты только появилась в моей жизни? Она младше Анисы, Ани было двадцать три, наверное, когда я встретил её. Если бы я был более отчаянным, Ана могла бы быть моей дочерью. Девятнадцать лет разницы. Красивая, сама по себе, как кукла. Моя сестра коллекционировала фарфоровых кукол, и Ана будто одна из них, только синяки… Будто шаловливые детские руки испачкали, когда снимали с полки, чтобы рассмотреть получше. Господи, какой же я идиот. Целую в губы сладкую, несчастную девочку, прекрасную сама по себе, не только в образе моей жены, и оставляю её. Она скоро проснется, не хочу, чтобы она просыпалась и тут же плакала, видя меня. Я изнасиловал её, да ещё и в первый раз. Я хотел её, хотел как Ани, мою Ани, избиениями и наказаниями просто желал сломать её, как всегда и поступал с сабами, чтобы она была мягкой и послушной со мной. Я не хотел лишать её невинности, я не хотел… По крайней мере, я не хотел делать больно Ане. Ты ещё извинись перед ней. Ага, и отпусти. И позволь завести на тебя расследование. В голове образ самой Аны, какой бы была в постели она, если бы не я… И милая, вечно краснеющая Ана, как на интервью, возбуждает меня. Я бы мог её всему обучить, подарить всё, что она бы желала. Она бы влюбилась в меня. Я мог бы просто не насиловать её. Господи, хорошо, что кончил хоть не в неё, а на постель, биологию я ещё помню. Телефон оповещает о входящем звонке от мамы, и я тут же отвечаю, достав его из кармана штанов. — Грей. — Кристиан, ты же прекрасно знаешь, что это звонок от меня, зачем так официально? — Прости, мам. Как ты чувствуешь себя, всё хорошо? — Да. Я хочу, чтобы ты приехал на ужин в честь твоего дня рождения. И если ты и в этом году не явишься, молодой человек, на ужин в твою же честь… — Я приеду. Сейчас мне некогда, поговорим за ужином. Пока. Мой день рождения. Сорок лет. И мама ставит меня в известность почти за три недели до него. Я ненавижу этот день. Моему сыну было бы четырнадцать. Мне бы пришлось объяснять ему «о птичках и пчёлках», подарить ему первую в его жизни упаковку презервативов и с мерзкими картинками объяснять, почему резинки так важны, что такое ЗППП. Он бы уже присматривал себе машину на шестнадцать лет, я бы бесконечно переживал за него, когда он уходил бы гулять… Мой навечно маленький мальчик. Мой Питер Пэн.

***

Ана просыпается после обеда и, хоть я и не был в игровой с ней, а зашёл посмотреть, как она, первое, что она видит — это я. Глубоко вдыхает, смотрит мне в глаза, и отворачивается от меня, накрывшись одеялом с головой. — Ана, я не собираюсь делать тебе снова больно… — Убейте меня, пожалуйста, мистер Грей. Я не вынесу больше, большего. Просто накройте подушкой и… Блять, плачет. Я не хочу её слёз. Я хочу слёз Анисы. И это самое поганое открытие в моей жизни. — Я не собираюсь делать тебе больно. Тише, — опускаюсь на постель и сбрасываю одеяло с девушки, подтягивая её к себе. — Тише, Ана. Пожалуйста, — прижимаю её к своей груди и мягко целую в приятно пахнущие волосы, некрепко сжимая. Ребра после вчера наверняка болят… — Я не могу так жить. Мне больно, я больше просто не могу. Пожалуйста, убейте меня… Я больше просто не могу, — голос срывается на плач, но вместо того, чтобы отстраниться от меня, она крепко обнимает меня, рыдая в моё плечо. — Я умоляю вас, мистер Грей, сэр. — Я сказал тебе замолчать, Анастейша, — стараюсь не выражать собственное удивление от того, что назвал её полным именем, а вот на Ану это производит впечатление, раз она действительно больше не произносит ни слова, просто успокаиваясь в моих руках за рекордное время. — Вот и умница. — Мистер Грей… — Приведи себя в порядок и найди меня, Ана. Мы просто поговорим, — она кивает, поднимаясь с меня, и неторопливо выходит из комнаты, на ходу надевая почти прозрачное белое платье бывшей сабы. Ох, девочка. Грей, старый ты козёл. Когда Ана появляется в кухне, я как раз заканчиваю с её обедом, но она только хмурится при виде еды. — Ты должна поесть. Хотя бы половину. — Я не хочу, сэр, пожалуйста. — Анастейша, ты должна поесть, — чеканю каждое слово, и она пугается этого. Послушно опускается за стол и берет в руку вилку, размазывая по тарелке салат. И она чертовски мило краснеет, когда её желудок издаёт голодный вой. — У меня сын тоже вечно любил ходить голодным, а потом ночью просыпался, есть хотел. Днём до истерики, «не хочу, не буду»… У неё по подбородку стекает капелька соуса от салата, когда она, наконец, начинает есть, и мозг сразу же выдаёт мне неприличные ассоциации, отчего член мгновенно просыпается, пульсируя. Чёрт. Я хочу её. Хочу как Анису, хочу как Анастейшу, хочу содрать с неё чертову тряпку, упереть в стол и отодрать до искр из глаз, до моего имени из уст, до… Давай, Грей, иди, вздрочни. Не смей трогать её сейчас, ей нужно немного времени. Ты вчера был довольно жесток с нею, новая боль и кровь никому не нужны. Раз она уже успокаивается в твоих руках, есть шанс, что ей тоже может быть хорошо. Самая сладкая часть моей игры: синдром, его начало. Она еще осознает, кто я и что я с нею сделал и могу сделать, а уже не может без меня. Скорее всего, уже не сможет уснуть, если я не поцелую её на ночь в лоб. — Мистер Грей, в меня больше просто не влезет. Салат, кусочек грудки, немного пасты… Сойдёт. — Я рад, что ты послушалась меня и поела. Умница, Ана, — целую её в затылок, сжимая плечи, и она сжимается в моих руках от страха. — Никакой боли. Я вчера очень перегнул палку, и я это осознаю… — Вы бы всё равно сделали это. Вы всё равно меня убьете. Зачем я вам? Прошу, просто скажите… — Потому что мне нравится избивать маленьких шатенок, похожих на мою жену, которую я любил больше жизни. Но их я покупал, а тебя похитил. Потому что ты не просто похожа на неё, вы на одно лицо, Ана, Ани. И ты сама видела мою реакцию на тебя в образе моей жены. — У меня нет выбора. Я просто секс-игрушка. И никто не найдет моё тело, после того, как я надоем вам… — она пытается обнять себя за плечи, но натыкается на мои руки, из-за чего вздрагивает всем телом, но не убирает свои ладошки. — А ты хочешь побыстрее надоесть мне? Анастейша молчит. И мне этого достаточно, чтобы смело объявить о том, что моя игра началась. — Пойдём, я покажу тебе библиотеку. Мне кажется, ты любишь читать, Ана.