Pas de deux

* * *

- И ещё раз этот кусок с самого начала! Голос Майкла звучал громко и строго, впрочем, ему можно было его и не повышать. Всё равно все бы слушались беспрекословно. Выступать в лучшем театре страны, хотя, возможно, и всего мира, куда съезжаются все самые значимые персоны их века – от английской королевы до индийских мудрецов – это было мечтой не одной и не двух тысяч танцоров на планете. Но, кажется, ещё больше их мечтало танцевать под опекой лучшего балетмейстера из ныне живущих – Майкла Фассбендера. Высокий, всегда затянутый в свои чёрные одежды, не скрывающие, а, скорее, демонстрирующие все достоинства своего обладателя, с аккуратно зачёсанными назад тёмными волосами, серо-зелёными глазами, такими холодными, как будто вместо радужки у него был лёд, и почти всегда жёсткой складкой у губ – он сводил с ума не только танцовщиц и танцовщиков, но и практически всех, кто оказывался рядом. Майкл был строг к себе и не менее строг к остальным, требуя абсолютного совершенства во всём – касалось ли это движений или внешнего вида своих подопечных. Он мог запереть их в танцевальном зале и не выпускать до тех пор, пока последнее движение пальца его не устроит. Он мог выгнать всех на улицу и заставить бегать вокруг театра кругами, если его разозлят. А ещё он мог совершенно спокойно уволить любого, найдя ему замену. Для Фассбендера не было «звёзд» и «неприкасаемых», он видел только танец – и больше его ничего не интересовало. Любопытно, что мнение со стороны его тоже не волновало. Критики, глянцевые издания, телевидение – всё это проходило мимо Майкла, как будто он существовал в другом мире, где была только музыка и движения. Его ненавидели, его любили, его боялись, его боготворили. И, глупо это скрывать, он был тираном, требующим абсолютного подчинения, неугодные отправлялись за дверь быстрее, чем успевали открыть рот.

* * *

Его история началась давно, в десять лет он оказался сиротой – и отправился в детский дом, но корни характера Фассбендера уходят гораздо глубже. Мать всегда мечтала о том, что её мальчик станет великим танцором, ведь с самого раннего возраста он был безмерно гибок и настолько управлял своим телом, что все вокруг поражались. Пока остальные дети носились кругами, спотыкаясь и падая, сшибая друг друга и всё на своём пути, Майкл был спокоен и твёрд в своей походке, кощунством было бы не попробовать отдать его заниматься чем-нибудь. Выбор матери, воспитанной на музыке и литературе, пал на танцы, причём на балет. Отец был против, но смирился – и уже после первого занятия стало понятно, что это судьба юного Фассбендера. Но не всё шло гладко: он был своенравен и часто спорил с учителем, его не раз оставляли после занятий для воспитательных бесед, но худшее началось, когда Майкл начал взрослеть. Сколько раз он приходил домой с синяками – сложно сосчитать, в мальчишеской среде считалось недостойным и смешным заниматься девчачьими танцами. Майкл никогда не признавался, кто на него напал и за что, хотя второе не нужно было объяснять. Мать только качала головой, осторожно нанося мазь кончиками пальцев на свежие синяки и между делом интересуясь, пойдёт ли он на репетицию сегодня. Майкл кивал и говорил, что пойдёт. Из упрямства. Миссис Фассбендер улыбалась и шла собирать ему сумку. А потом её не стало. Никого не стало, у них не было родственников в этой стране, да и, честно говоря, никому не нужен был десятилетний мальчишка без денег и дома – они всё это время снимали квартиру. У Майкла не было ничего, его отправили в приют, где нападки приобрели иной характер – теперь он был «новеньким», а новеньких в детских домах не слишком жалуют, ведь это всегда лишний рот и лишний характер в устоявшемся мире детской жестокости и строгой детдомовской иерархии. Единственное, с чем ему повезло – Фассбендер встретил своего учителя. Того самого, с которым спорил, от которого постоянно получал нагоняи и который был рядом, когда никого не было. Прошло два года с того момента, как Майкл перешагнул порог приюта, на каждой новой репетиции он выглядел всё более ослабшим и измотанными, хотя не жаловался ни на нагрузки, ни на строгость. И тогда мистер МакКеллен, в своём простом плаще и самой обычной шляпе, пришёл за ним – со всеми бумагами и спокойным требованием отдать ему мальчика, пока он не обратился во все возможные инстанции и не стёр руководство детдома в порошок вместе со всеми их амбициями. У Майкла появился новый дом и – абсолютная цель в жизни. Он смотрел на своего учителя с немым восхищением, не представляя, как тот решился на такое, но испытывая к нему бесконечную благодарность. Фассбендер легко и плавно перенял философию мистера МакКеллена, его увлечение танцами переросло в религию – кроме этого Майкл не видел и не хотел видеть ничего другого. Сначала он стал лучшим в своей группе, потом в школе, потом – в городе. Лет в семнадцать что-то переклинило в юношеской неспокойной голове, и, пропустив три занятия, он заявил своему опекуну, что больше не хочет заниматься этой ерундой. Мистер МакКеллен не ударил его и не накричал, он сказал только: «Хорошо». Никаких угроз, что он выгонит Майкла из дома, никаких упрёков, никакой ругани. Но в том взгляде было такое… разочарование. Фассбендер громко хлопнул дверью и прошлялся всю ночь, прогулял утром уроки, а вечером – пришёл на репетицию. Больше такого не повторялось. Мистер МакКеллен никогда не хвалил его, не ставил в пример другим и не подчёркивал очевидную уникальность Майкла. И Майкл работал в два раза упорнее, чтобы вечером, за ужином, услышать, что он «сегодня неплохо смотрелся». Редкие слова одобрения из уст учителя – то, чего сам Фассбендер желал больше всего, это вдохновляло его, он хотел, чтобы мистер МакКеллен им гордился – так, как никогда не смогут гордиться родители. Каждая новая вершина покорялась Майклу непросто, талант талантом, но мир театра не терпит мягкости и наивности. Он и обжигался, и разочаровывался, и порой хотел сдаться – но упорно шёл вперёд, ведомый своей мечтой. Мистер МакКеллен ушёл тихо, во сне, в ночь после первого выступления Майкла на большой сцене. Юноша обнаружил его утром, когда учитель не вышел к завтраку, - и осиротел второй раз. Мистер МакКеллен оставил ему всё: свой дом, накопленные деньги и, конечно, любовь к танцу. Сейчас Майклу тридцать шесть, несколько лет назад он сам учредил престижную награду для юных талантов – имени Йена МакКеллена, своего первого учителя, о чём рассказал в большом интервью. Это было первое и последнее интервью, которое он когда-либо давал, и о себе он рассказал совсем немного – больше о том, кто привёл это в мир искусства и не дал погибнуть когда-то. Да, у Майкла была большая история, мало кому известная, он не подпускал к себе близко никого – и ни с кем не откровенничал. Фассбендер был одинок, загадочен и равнодушен – три составляющих идеального образа, который влюблял в себя большую часть его окружения. Он заводил короткие и непродолжительные отношения с представителями обоих полов, будучи ценителем красоты как таковой, но не более – его сердце оставалось холодным и вспыхивало, только когда он погружался в танец, в остальное время он оставался живым воплощением идеального произведения искусства – такого, которому не было дела ни до кого, кроме себя самого.

* * *

- Майкл, - директор театра подозвал его, танцоры покосились на своего главного начальника – они его любили и уважали, но не боялись так, как Фассбендера. А Майкл ненавидел, когда прерывают репетиции. - У нас репетиция, - отчеканил он, не поворачивая головы. Строгая чёрная фигура главного балетмейстера театра выделялась в светлом зале. Майкл стоял, сложив руки на груди и наблюдая за тем, как его подопечные повторяют кусок будущей постановки, для них даже новой – никто из нынешнего состава труппы ни разу не участвовал в ней, а последняя афиша театра с этим балетом уже давно истлела где-нибудь в архиве. - Это важно, Майкл, - шикнул директор – и Фассбендер недовольно повернулся, смотря на Стюарта. Подтянутый и с боевым характером, мистер Патрик Стюарт заведовал этим театром уже так долго, что мало кто помнил сам театр без него. У этого человека был уникальный нюх на таланты и «правильных людей», поэтому театр процветал. Именно он решил назначить молодого балетмейстера (а для многих Майкл действительно был слишком молод для такой важной должности, ведь он получил её в тридцать), мистер Стюарт сделал ставку на гения – и выиграл. Сейчас он жестом подозвал его – и Майкл пошёл, поджав губы. - Что? - Я привёл тебе нового мальчика, - мистер Стюарт лукаво улыбнулся. – Тебе понравится. Он очень талантлив. - У меня хватает людей, - Майкл собрался развернуться, но директор крепко взял его за плечо. - Ты должен взглянуть. Фассбендер и правда выглянул в коридор – за плечо мистера Стюарта. У дальнего окна стоял парень, который по половине параметров не подходил на роль танцора даже для какого-нибудь проходного балета. Не слишком высокий, худоватый, с тёмно-русыми волосами, одетый в какие-то непонятные джинсы и самый обыкновенный болотно-зелёный джемпер. Он открыл окно и курил в него, сев на подоконник. - Нет, - отрезал Майкл, возвращаясь в прежнее положение. - Ты не посмотрел на него. - Мне достаточно, я сказал: нет. - Джеймс, - мистер Стюарт позвал паренька, и тот легко спрыгнул с подоконника, отправляя недокуренную сигарету в окно. – Иди сюда, мой мальчик. Он подошёл ближе - совершенно спокойным шагом преодолев коридор, сунув руки в карманы джинсов. Когда парень вышел на свет, Майкл поразился тому, какие голубые у него глаза – как небо в ясную погоду, кажется, Фассбендер в жизни не встречал такого чистого цвета. Взгляд у парня был прямой и чуть насмешливый, тут не шла речь о благоговении или страхе перед фигурой балетмейстера – мальчишка смотрел откровенно иронично и оценивающе. - Где твоя форма? – Майкл бегло его осмотрел. - Я её не брал. - Почему? – Фассбендер даже вскинул бровь. - Слышал, вы тут таланты заворачиваете только так, значит, гения рядом с собой точно не потерпите. Майкл вопросительно глянул на мистера Стюарта, тот кивнул на парня, как бы говоря «проверь его» - и Фассбендер усмехнулся, проходя снова в зал. Он пару раз хлопнул в ладоши, привлекая внимание своих подопечных. - У нас тут кандидат на место в нашей дружной семье, - балетмейстер чуть улыбался уголками губ – и большая часть присутствующих поёжилась от этой улыбки, потому что она не означала ничего хорошего. – Давайте посмотрим, достаточно ли он хорош. Танцоры расположились вдоль стен, один из них стоял у колонок, готовый включить музыку в любой момент. Майкл медленно повернулся к рядом стоящему парню. - Что ты умеешь? Джеймс осмотрел присутствующих скучающим взглядом, глянул в потолок, вспоминая программу театра – и совершенно спокойно посмотрел на Фассбендера. - Из того, что вы тут учите – всё. - Какая скромность, - Майкл прищурился и щёлкнул пальцами, танцор у колонок включил музыку – из недавнего балета, который имел просто невероятный успех у публики, несмотря на современность, и абсолютно точно должен был быть повторен. Гость легко выскользнул из своих кед, чуть размял стопы, поднимаясь на пальцы и перекатываясь на пятки, хрустнул шеей – и начал двигаться. Он исполнял все движения так точно, словно танцевал эту постановку с ними, идеально попадал в ритм и подчинил себе паркет, несмотря на отсутствие полупальцев на ногах. Труппа по большей части пооткрывала рты, они никак не ожидали такого от этого парнишки, которому едва ли было двадцать, особенно после того, как его заранее обсмеял Майкл. Только мистер Стюарт стоял чуть позади своего главного балетмейстера и улыбался, хитро наблюдая за лицом Фассбендера. Майкл идеально контролировал мускулы лица, но по его взгляду было понятно – как минимум, директору театра – что он такого никогда не видел. Этот мальчик был создан для музыки весь – от макушки до кончиков пальцев, и Фассбендер это понимал. Мистер Стюарт был мудр и хитёр, он знал, что его лучший танцор ни за что не упустит возможности работать с таким огромным талантом, каким бы ни был дерзким его характер. После первого же разговора с МакЭвоем директор театра понял, что просто не будет – и тем интереснее было наблюдать за реакцией балетмейстера, который уже мысленно подстраивал новичка в их лучшие спектакли. Да, это будет шедеврально. Музыка закончилась – и Джеймс замер вместе с ней, чтобы через секунду поклониться, демонстративно чуть в сторону от Фассбендера – директору театра. Все обратили свои взоры на Майкла, он кивнул: - Конечно, в детском саду дети танцуют лучше, но я научу тебя, - он усмехнулся в ответ на возмущённо-обиженный взгляд Джеймса, считавшего, что он станцевал превосходно. – Расписание висит в раздевалке, завтра приходи в форме – и без опозданий. Он вернулся к репетиции, подгоняя онемевших танцоров. Джеймс тяжело дышал – по его плечам, ходящим вверх-вниз, было видно, что он неплохо выложился для этого отрывка. МакЭвой влез обратно в кеды, завязывая шнурки. - Ты ему понравился, - мистер Стюарт мягко похлопал его по плечу, выводя в коридор. - Неа, - МакЭвой усмехнулся. – И он мне нет. - Вы отлично сработаетесь, - кивнул директор, оставляя парня одного в коридоре. Майкл не знал, что все документы были подписаны заранее, впрочем, как и Джеймс, который был уверен, что ставит свою подпись на чём-то вроде обязательства о неразглашении увиденного. У всех театров были свои секреты всё-таки, а в текст он особо не вникал. Джеймс всегда был немного рассеянным – если дело не касалось танца.

* * *

МакЭвой ушёл из дома в четырнадцать, начал зарабатывать себе на жизнь сам, то подметая улицы, то раздавая газеты. В своём арсенале он держал с десяток таких мелких профессий, предпочитая любую работу тому, чтобы слышать от родителей, как он позорит семью, занимаясь своими глупыми танцами. Да, Джеймс не хотел бросать, несмотря на все разговоры о том, насколько это «немужское» занятие. Он чувствовал себя живым только тогда, когда танцевал. Только. Первое время МакЭвой жил у Холта – своего лучшего друга, который буквально силком притащил его с улицы, запретив там ночевать. К счастью, родители Николаса питали к Джеймсу самые тёплые чувства, поэтому не имели ничего против его нахождения в их доме. Так у него появилась крыша над головой, а уже о деньгах МакЭвой мог позаботиться, не чураясь работы. Для него самым главным были тогда и остаются сейчас танцы. Он не пропускал ни одной репетиции и дополнительно занимался сам, дыша музыкой и бесконечно любя её всем сердцем. По его хорошенькому личику и крепкой фигуре вздыхала не одна девушка, а уж голубые глаза МакЭвоя просто сражали наповал. - Чёрт, - любил лишний раз напомнить Николас. – Если бы ты был девушкой, я бы тебя запер и никому не показывал. - Так себе комплимент для парня, - флегматично откликался Джеймс, долгое время не осознавая, насколько красив. Правильные черты лица, всё время алые губы, как будто он вот только что целовался, весёлые веснушки, придающие ему особое очарование, голубые, как небо, глаза – и обрамляющие всё это великолепие чуть вьющиеся тёмные волосы. Когда МакЭвой курил – а курил он с шестнадцати – на него засматривались прохожие, которые первый раз его видели, особенно девушки, некоторые даже останавливались. И это они ещё не видели, как он танцует. Джеймс растворялся в музыке, он плыл вместе с музыкой – он был самой музыкой. Его хореограф, миссис Уолтерс, не уставала повторять, что ему надо больше работать. Она говорила это каждый раз, каждый день, каждое занятие. Она видела в этом мальчике воплощение всех своих грёз – потенциал Джеймса не просто зашкаливал, он бил все возможные рекорды. Несмотря на небольшой для танцора рост, МакЭвой двигался как сам Аполлон, он был буквально создан для танцев. Миссис Уолтерс это понимала – и уже знала, куда отправит своего мальчика после того, как он окончит школу, хотя Джеймс целых два года сопротивлялся тому, чтобы танцевать на большой сцене. Повторял, что любит танцы просто за то, что они есть, и ему не нужна слава. Его учитель знала: он чудовищно боится, что у него ничего не получится. Собственно, как и знала то, что он станет сенсацией после первого же своего появления на сцене. МакЭвой не мог жить без музыки и движения, он готов был заниматься до умопомрачения, жить в зале и спать в обнимку со своей танцевальной формой. Николас мало что понимал в балете, но, когда он видел, как Джеймс разминается в гостиной – у него перехватывало дыхание. Холт не подозревал, что человеческое тело способно так гнуться и вообще… Джеймс себя не любил. Сколько бы он ни работал, ему казалось, что он занимается недостаточно, двигается не так хорошо, как мог бы. Внешне он представал самоуверенным парнем, который знает цену своему таланту и своей уникальности, но внутри МакЭвоя раздирали сомнения: он боялся сравнений, он боялся проигрышей, он боялся, что окажется не так хорош, как о нём думают. Поэтому бегал от серьёзных выступлений, как от огня, пока, наконец, не увидел в зале мистера Стюарта. - Это Патрик Стюарт, - миссис Уолтерс улыбалась старому другу, показывая ему Джеймса. – А это мой бриллиант. - Пока что алмаз, - директор театра мягко улыбнулся насторожившемуся парню. – Но у меня есть мастер, который превратит его в самый красивый камень на свете. - Камни плохо двигаются, - Джеймс улыбнулся. – Можно меня не будут превращать? Мистер Стюарт рассмеялся, подмигивая юному таланту. - Джули, как долго ты его прятала? - Он сам прятался, - учитель Джеймса положила руку ему на плечо, чуть сжав. – Береги моего мальчика, хорошо? - На его первый спектакль у тебя будет билет в первый ряд. Мистер Стюарт увёз его из Шотландии, и Джеймс ехал в новый для себя мир с лёгким сердцем – родители давно не интересовались, где он и как он, поэтому в свои двадцать один он был свободен, словно птица, и вдруг ощутил в себе силы для покорения мира. «Тебе надо больше работать, - вспоминал он в поезде слова миссис Уолтерс. – Потому что ты один на миллион, не вздумай это прошляпить». Она обняла его крепко и всего однажды – на прощание, и он знал, что не подведёт её. Джеймс МакЭвой ехал покорять мировой балет всего с одним чемоданом и сумкой через плечо, думая о том, что ничего не будет просто, как бы он ни хотел оказаться уникумом. «Один на миллион»… Но миллионов в мире не так мало, значит… Значит, ему надо больше работать.