дешёвая комедия в доме дураков

Ему остаётся докрасить мизинец правой ладони, и картина наконец будет полной, завершённой, прекрасно выглядящей на его длинных гладких ногтях. Распылённые по комнате этиловые пары вдыхаются с жадностью — он не прекращает попыток замкнуть свою неподдающуюся таблеткам мигрень. По крайней мере Тэхён старается надышаться, зная по прошлому опыту, что этот разъедающий резкий запах принесёт с собой щиплюющий эффект, как от глубокого вдоха на морозе. Лак — матовый, приятный, — высыхает издевательски медленно, приходится выдувать из лёгких большие массивы воздуха. Его это не затрудняет. Всё, что угодно, лишь бы матовый оттенок танзанита (так напечатано на упаковке тёмно-синего лака) выглядел безупречно. Он приучил себя к порядку, а пристрастие к одежде и соблюдению некоторых модных законов как-то само приросло, когда он перешёл в старшую школу. — Куда сегодня? — На Хондэ, — отвечает Тэхён, сосредоточенно растушёвывая безымянным пальцем лёгкий бриз тинта на губах. — Наоми пообещала сводить в новое место. Какой-то американский бар с недорогой выпивкой. Тэхён закатывает глаза, будто в своей жизни он посетил не один американский бар и знает разницу между достойным заведением и захолустьем, вроде тех, в которых обыкновенно плавает Наоми. Хосок лежит по диагонали разложенного дивана — старого, обшарпанного, сконструированного из пружин и ветхих деревянных ножек. Кожу холодит дующий в форточку ветер, Хосок сейчас в одних боксёрах и со взлохмаченной макушкой, сладко зевает и глядит осоловело из стороны в сторону; вспоминает сухощавую кривоногую австралийку и её пацанские манеры. Он с отвращением кривится, не стесняясь, что Тэхён увидит и раскусит. Отвлекаясь от неприятного образа девушки в голове, Хосок концентрирует внимание на задней части шеи Тэхёна. В голове вспыхивает не новая, но неоспоримая мысль: на Тэхёна хочется смотреть долго и пристально. Возможно, всё дело в чертах лица и стройном теле, а возможно, в том, что они — Хосок и Тэхён — ближе, чем расстояние между сантиметрами на линейке. Физически, но духовно ли? К одиннадцати часам ночи Хосок соизволил разлепить глаза. Между прочим, по вине Тэхёна, продолжающего зычно шаркать по половицам в своих домашних тапочках. Сперва Хосок наблюдал молчаливо, путая свои нижние конечности в простыне. Просто так. От скуки. Тэхёна не стоит отвлекать, когда он занимается сборами. Курить тоже нежелательно, тем более в кровати, которую они делят. Затягиваясь ароматом лака для ногтей, Хосок кривит нос и изображает крайне недовольного, раскусывавшего кориандр человека. — Сколько ещё ты собираешься пользоваться этой дрянью? Тэхён ласково улыбается в зеркало, настраивая взгляд в отражении на худую жилистую фигуру на диване. — Мне нравится запах. Не вижу в этом проблемы, — признаётся он и поправляет чёлку, укладывая прядки по разным сторонам лица. — А как насчёт того, зачем ты это делаешь — красишь ногти? — А что здесь такого? — Да так, ничего, — Хосок шмыгает носом, пожимая плечами, и подтягивает чуть сползшие боксёры, — Просто тебе ведь это совершенно ни к чему. Но Тэхёну так спокойнее, как кому-то ходить с кольцами или набивать татуировки, ему — с новым цветом на ногтях. Это избавляет от прошлого, так он думает и отгораживает свои хрупкие кости и изрубцованное нутро. Есть от кого. Внутри всё прогревается и становится мягким, расслабленным, даже слишком. Тэхён мажет ласково-загадочным прищуром через плечо, благодарит Хосока за мнение, таящее крупинки нежности, и возвращается к прерванному делу — сосредотачивается на подборе очков, в ряд выложенных на комоде. Подпирая кулаком подбородок, Хосок пристально смотрит на броскую рубашку с гавайскими цветами; смотрит на ровные ноги, стянутые плотной тканью джинс, с тощими икрами, и заключает: — На секунду, вот так лёжа и глядя на нас будто бы из другого мира, можно подумать, что мы похожи на нормальных людей. Ведём нормальную жизнь с нормальными желаниями и потребностями. Без всякого дерьма, что творится вокруг и которому помогаем твориться мы. Но потом всё рушится, стоит только вспомнить или услышать, как… Как за стенкой с грохотом валится на пол какая-то фарфоровая или стеклянная вещь: возможно, яблоко из алебастра, перекупленное на блошином рынке у турка, а возможно, тарелка с объедками спагетти. Вслед за приглушённым грохотом в комнату тонкой ниткой просачиваются отвратительно-сладкие, запылённые стоны и всё становится на свои места — он, Тэхён и другие, все они просто глупые люди, а нормальных никогда не было и нет. И с этим не стоит спорить. Хосок переводит взгляд с закрытой двери на Тэхёна, отвернувшегося от него. Тот не шевелится, прекращая шуршать пробниками использованных парфюмов, но Хосок не поддаётся и замечает, как Тэхён встревоженно вгрызается зубами в нижнюю губу, приведённую в порядок блеском. Вгрызается, чтобы испортить, чтобы отвлечь себя, не дать развиться мысли, не раскрыться перед Хосоком ещё больше, хотя тот и без этой очередной внеплановой атаки знает. Знает, как Тэхёну сложно справиться с прошлым. Тэхёну в одиночку совсем туго, Хосок это на энергетическом уровне считывает. Об их желании не спрашивают, даже не удосуживаются постучать из показательной вежливости — попросту распахивают дверь, вливаясь в комнату вместе с тусклым светом из коридора. По воздуху расползается аромат тяжёлых древесных духов и незримых волн полученного минутой назад оргазма. Тело наверняка ломит и заметно водит, поэтому человек замирает скульптурой в дверной коробке, с незастёгнутыми брюками. Стрейчевыми и кожаными. В духе Чон Чонгука. — Жарковато у вас, — обмахивает себя ладонью и усмехается. Как будто непонятно, на что намекает. Он усталый и размякший, дышит через приоткрытый рот и периодически сдувает чёлку с глаз. Наверное, его кожа сейчас обалденная на ощупь, да и на вкус тоже. Влажная, с ещё не подсохшими капельками пота за ухом, под коленками и на спине. На самом деле, эти самые капельки Тэхён готов обратить в керосин и поджечь выброшенной без всяких сомнений спичкой. Чонгук врывается в его укромное, складно выстроенное, безопасное пространство, в его мир безвылазного ползания и попыток предать забвению пройденное. Это словно когда вылезти из старых штанов не даёт надёжный суперклей, намертво сливший кожу и жестковатые волосинки с тканью. Каждый раз, отдирая, вопишь как ужаленный. — Чего кислые такие? Чонгук припадает виском к деревянной двери, холодящей буйство крови. Он видит, как искрится Тэхён в лучах прикроватного торшера и видит полуобнажённого Хосока. Его ключицы, остро прорезающиеся на теле, ноги, запутавшиеся в одеяле, и решает, что ни капли не поганит своим визитом идиллию. Всё, что хотели, эти двое уже успели друг другу дать, как, собственно, это он дал Намджуну, а Намджун — ему. Тело помнит, как в густых оседающих на коже потёмках, за зашторенными окнами, в сантиметрах от обветренных с красной каймой губ парило намджуново «Малыш» и «Не спеши, медленнее». — Штаны застегни, потом говори, — раздаётся с дивана. Хосок умеет быть сукой, которая встаёт на защиту слабых или тех, кто сейчас испытывает шквал эмоций и не может говорить. Чонгук молча слушается и застёгивает ширинку. Проходит в комнату и останавливается за спиной Тэхёна. Тэхён и Чонгук отражаются в зеркале, в шероховатых деталях, которые и делают их ими — естественными и измученными. Они пожирают друг друга глазами и наверняка из-за этого испытывают нарастающую тревогу. На затылке Тэхёна — стриженный ёжик. Кожу щекочут чонгуковы выдохи. Сосредоточенный тяжёлый взгляд гуляет по знакомым чертам лица. Чонгук ведь не пришёл сюда, чтобы рассказать о том, как охуенно ему с Намджуном, и что трахаться с ним тоже клёво. Не пришёл, чтобы намёками напомнить Тэхёну, почему они очутились на самом дне выгребной ямы и какими неверящими преданными глазами таращился на него Чонгук, отказываясь верить в измену. Чонгук стискивает челюсти, душа всплывшую ретроспективу. Вздыхает шумно, опустив голову, и бесцеремонно кладёт свои ладони на чужие лопатки. Без всякой мягкости вдавливает их в спину, с горячей грубостью ведёт две параллельные линии вниз, причиняя Тэхёну физическую и моральную муку. От его ладоней пылают ткани, близко находящиеся к коже. Они ведь ни в чём не виноваты, в отличие от тэхёновых поступков. Тэхён уязвим, и Чонгук хочет причинить ему боль. Очень часто хочет. Влить в него недюжинное количество галлонов воды через тряпку, чтобы захлебнуться в муках. И он бы сделал это. Вжал Тэхёна в зеркало, раздел и надругался. Не испытав при этом ни сладости мести, ни горечи собственного ничтожества. На худой конец, сегодня, в ближайшие пять-шесть часов, а потом — кто его знает, пустота или растущая в квадрате злость на себя. Чонгук не раскрывается: с Намджуном он неразговорчив и не жёсток, иногда даже непередаваемо нежен, с остальными — язвителен и беспардонен, будто за свои грехи расплачиваться не придётся. Он такой, каким его хотят видеть окружающие, а подлинное остаётся безразличным и растоптанным. Никому не нужный маленький мальчик Чонгук где-то в потёмках души хнычет и трёт кулаками глаза. Он разгрыз плод предательства и горечи и стискивает крепко-крепко челюсти, обвиняя во всех своих бедах Ким Тэхёна. И нет, он не выпустит себя наружу. Никто не узнает, как мягко растапливается его сердце. От боли, от любви, от ненависти. Выдыхая протяжно и глубоко, Чонгук распахивает глаза — он готов к нападению — и произносит: — Это так по-твоему — выглядеть дорого и дёшево одновременно, — выдыхает в загривок Тэхёну. Губы почти касаются выступающих позвонков, ощущения разносят по телу мерзкие мурашки. — Трахнешься для меня с каким-нибудь красавчиком? Ну так, чисто по старой дружбе? — Мразь, — шипит Тэхён, пихая плечом обидчика. Слышится издевательский смех. Ничего святого. Но не Тэхёну об этом говорить. Лицо уродуется вспышкой гнева, она кроется в тенях под прядками чёлки и под нижним веком, не забывает залегать осадком в зрачках. Она мерцает в его глазах с каждым вдохом и выдохом более огненно. Тэхён дышит, как растревоженный бык, а Чонгуку — маслом по сухим суставам, заебезно от предсказуемой реакции. Он не останавливается на этом и идёт дальше: — Пусть очередные руки касаются тебя так же, как когда-то касались мои. Касаются с той же жестокостью и лаской. Но ты будешь помнить лишь мои ладони, лишь мои прикосновения и не сможешь отделаться от чувства несоответствия, неправильности. Ведь с Хосоком всё уже так, верно? Эти слова не может слышать Хосок, произнесены они тихо, как таинство. Исключительно для тэхёновых ушей. Злость окончательно протыкает насквозь копьём, от неё не избавиться, не обуздать, и Тэхён, вздрагивая будто от кошмара, толкает Чонгука в грудь. — Отсоси, уёбок, — грубит и бьёт наотмашь, пенясь от такого мерзостного обращения с собой. Тэхён умеет выпускать когти, надо же, а казалось, только вянуть по Чон Чонгуку и спать с Хосоком как последний склизкий трус. Чонгук скалится и облизывает свои исцелованные, околдовывающие губы. — Ну уж точно не тебе, — отхлёстывает в ответ, воруя со стола леденец, и на прощание отпускает грязную шуточку о белёсых пятнах на покрывале. Тэхён прислоняется спиной к морозной поверхности зеркала и понимает. Понимает, что лак на некоторых пальцах смазался, а перекрашивать нет времени. Чон Чонгук испоганил ему лук и вбил очередной шип поперёк трахеи. Всё валится из рук. По-человечески хочется наконец-то что-то сделать с этим.