дешёвая комедия в доме дураков

То, что они оказываются запертыми в железной коробке метр-на-полтора, можно расценить как жестокую издёвку. Специально, чтобы подпортить настроение и не только его. Минут десять свет в кабине мигал, гас и быстро зажигался, но внезапно всё прекратилось, и лампочки больше не сбоят. Радует, что хотя бы две энергосберегающие (в отличие от пяти при нормальном функционировании лифта) всё же работают на резервном питании. Тэхён останавливается на том, что это могло произойти с ними или не с ними, а могло и вовсе не произойти. Действительно. На календаре могла значиться не среда, на наручных электронных часах не высвечивалось бы 22:03. Например, было бы так: субботнее утро, кофе с молоком и прогулка в пекарню на углу улицы за свежевыпеченными шоколадными кексами. Каждый из пунктов мог бы гипотетически быть, но похоже, не судьба. Тэхён сам себе наколдовал закавыку, через которую, зацепившись лодыжкой, ухнул прямиком в болотно-рвотное озеро с пираньями, когда зашёл в лифт вслед за Чонгуком. И почему одного его присутствия в паре метров… Нет, даже не так. Почему одного беглого взгляда на Чонгука достаточно, чтобы фантазировать о себе, тонущем в омерзительном и проклятом озере с пираньями? Им обоим хорошо известно, почему. Это просто дурацкие повторяющиеся вопросы в голове Тэхёна. Диспетчер не отвечает. Они сбиты с толку и волнуются — похоже, неизвестное количество времени они проведут один на один. Когда-то это было в наслаждение. Такое приятное, как мочить натруженные и покрывшиеся мозолями стопы в прохладной морской воде, как успокаивать дыхание и тушить пыл после рваного бега, дыша глубоко и размеренно. Когда-то это всё было, но не полгода спустя. Тэхёну обжигает язык слово «разрыв», а чонгуково лицо снится ночами, тихими и неприметными. Не то чтобы часто, просто бывает. Как хронический гайморит — стабильно каждые три месяца в течение недели или чуть дольше. В снах до странного ничего не перевёрнуто и натурально: то они разбивают кулаки друг об друга, то целуются под лестницей и рвут пуговицы на штанах в нетерпении, мочатся на куст белоснежно-мёртвых роз и смеются в лицо людям, даже если остальному миру ни грамма не смешно. Тэхёну тепло и чуть щекотно внутри, его сердце охватывает трепетное чувство и оно громко, почти оглушающее стучит. Принимая задумчивый вид, он бесконтрольно кусает губы и разбирает на отрезки спроектированные сны. Вспоминает, какими они были. Ведь было здорово, но в том-то и дело, что «было». От этого в груди зудит и горит, словно от аллергии. Перед глазами вспыхивает одно воспоминание. Оно начинается с черт лица Чонгука, подбородка и губ, покрытых жвачкой с пропавшим вкусом земляники, а заканчивается долгим отдиранием липкой штуки и слёз от смеха — на спор они пытались надуть самый большой шар. Это был один из тех случаев, когда Тэхён выиграл у Чонгука. Тэхён вспоминает этот эпизод, он снился ему накануне. Сильно прикусывая губу, он отрывает взгляд от своих кед и переводит на присевшего на корточки и припавшего к стене кабины Чонгука. На переносице красуются круглые черепашьи очки — намджуновы, что тут думать. Тэхён хмыкает и не может решить, что круче: раздробить их кувалдой и тем самым изрезать лицо или нацарапать на стёклах гадости и вернуть владельцу почтовой доставкой вместе с чонгуковыми глазными яблоками. Чонгуку чуть легче и чуть удобнее наблюдать за Тэхёном, пусть глаза и напрягаются долго смотреть вверх. Он изучает тэхёновы подстреленные штаны и лаймовый свитшот в тон ногтям. Своё подглядывание Чонгук попытается оправдать после того, как они выберутся из заточения. Оправдать ситуацией, которая сложилась подобным образом. Развязывать язык и говорить с Тэхёном нет причин, тем тоже, хотя… — Нет чего затянуться? Голос Чонгука распыляется по всей кабинке и забивается в уголки, где не пропадает, а отскакивает тихим, затупленным эхом от стен. Звучит сипло, словно лист металла запел тоскливо, очищенный от ржавчины абразивной щёткой. Тэхён морщит недовольно нос: они что, братья или тусовщики из одного района, чтобы такое спрашивать? — Даже если бы было, я бы не дал тебе угробить нас дымом, придурок. Откуда им знать, как работает здесь система подачи и отвода воздуха? Чонгук облизывается в ухмылке, встаёт на ноги, чувствуя характерную прорезающую колени боль. Встряхивает поочерёдно каждой ногой и отходит к панели с кнопками, пробует ещё раз вызвать диспетчера, но из динамика доносятся только скворчащие помехи. Неисправен всё-таки. Если так, тогда ночь обещает быть долгой и душной. У Чонгука по изгибу шеи катится одинокая бусинка пота и врезается в ворот футболки, погибая. Тэхён смотрит на лицо и плотно стискивает челюсти, что скрипят от дефицита витаминов. Жилки надуваются и проступают на коже. Чонгук хорошеет, а злит то, что Тэхён обращает на это внимание. — Ну, и чем займёмся? — непринуждённо мурлычет Чонгук, приспуская очки и запрокидывая голову. — Есть варианты? — Тэхён скрещивает в оборонительный блок руки на груди и выглядит так, словно его ничто не в состоянии впечатлить. Он проедает в чонгуковых глазах дыры толщиной в многокалибирную пулю и хочет попытать удачу вновь, хочет победить, как тогда с жвачкой. Но сейчас это не просто забавы ради, не просто чтобы потешить себя, а чтобы проучить, скрутить побольнее. — Например, — Чонгук делает эту намеренную паузу, жирно и маслянисто подчёркивая грязь того, что прозвучит следующим. — Обсудим, как тебе было с тем пацаном, с которым ты трахался на нашей кровати? Чёрно-гнилая плазма льётся из Чонгука, как будто так и нужно, так создано. И Тэхён пачкается, смирённый и раздражённый одновременно. Хрустит солями в суставах ладоней и прищуривается, прикидывая в мыслях, куда бы пальнул из минигана в Чонгука. — А может, мы сыграем в игру «засунь себе член в зад»? — выходит хлёстче, чем Тэхён обычно выдаёт. Злость поглощает его стремительно, не оставляя объедков, сжирает всё, как оголодавший аллигатор. Настолько быстро, что без нервного подёргивания смотреть на удовлетворённое пакостью лицо уже нельзя. — Неплохо, Тэхён-а, совсем недурно сказано. — Засунь своё мнение в жопу. — То член, теперь мнение... Многовато для меня одного, — смеётся Чонгук и ведёт кончиком языка по верхнему ряду зубов, показательно цокая. — Не строй из себя праведного. Не делай вид, что ты старательно трудишься, чтобы выкинуть это из головы. Мы оба знаем, что это стоит колом в глотке. Ё-ба-но-е про-шло-е. Чонгуку не удаётся сдержать в себе то, к чему он подошёл вплотную — гнев, умятый пополам с презрением и каким-то горячим, разрывающим чувством внутри. Он бьёт ботинком по загаженному и исцарапанному металлу. Срывать, уродовать и калечить у него получается крайне искусно и талантливо. Не столько важно что и как, главное — ощутимее, грубее, больнее. Только вот Чонгук пропускает то, что дрожь от удара равносильна его несдержанному эмоциональному всплеску, а прочный материал — не волокнистая вата: никакого заглушения, лишь острая и быстро расползающаяся боль по всей ноге и минута на возмущение. В угнетающей сгустившейся тишине слышны микроскопические колебания, и слышать всё — абсолютно, даже дыхание — до секундного замирания сердца страшно и небезопасно. Тэхён натягивает на ладони рукава свитера, растягивает манжеты, но зато укрывает от повреждений кожу, которую мог бы расцарапать в попытках унять свой гнев. — Чего ты добиваешься? — он пытается воззвать к рационализму и трезвому рассуждению. Но получится ли с Чонгуком? Тот вздыхает и распахивает невозможно ясные глаза — не помутнённые ни горечью, ни ненавистью; не залитые огненным и беспощадным мерцанием, и никаких тебе взбунтовавшихся чертей в глубинах зрачков. Покрытые ледяной коркой глаза говорят больше, чем слова. Тэхён мёрзнет и пугается, когда ловит на себе тяжёлый взгляд. — Знаешь, — негромко обращается Чонгук и отталкивается от стены, это становится началом конца. Дальше всё только накаляется, потому что: — Знаешь, что бы я ни предпринимал, что бы ни говорил, как бы ни плевался — не помогает. Нихуя не срабатывает: ты по-прежнему сидишь внутри и раздражаешь меня, ублюдок. Больно, чертовски и глубоко. Сложно сознаваться самому себе, что всё ещё привязан. Чонгук не может по-другому, не знает, как по-другому показать Тэхёну свою обиду. Вместо того, чтобы откровенно рассказать о солёных от слёз щеках, головной боли, бессоннице и о разодранном сердце, он злится и мстит. Не это ли называют глупостью? Чонгук делает один шаг и за ним второй, заранее проложив траекторию к Тэхёну. Идёт, сжимая и разжимая кулаки. Сбегать некуда. Тэхён не издаёт ни звука, оцепенев от волнения и страха. И пока Чонгук имеет возможность, он пересекает допустимую черту и, прикладывая об стальную стену, впивается ладонью в шею. Давит из себя такое горячее и ядовитое, что можно прожечь всё, что угодно: — Ты, блять, никогда не поймёшь, что это такое, потому что это ты предавал, а не тебя, — голос начинает сдавать, дрожать, будто бы Чонгук уже погрузился в истерику. Он с трудом избавляется от вязкой слюны, пытаясь как-то успокоиться, но делает ещё хуже, когда говорит шепот: — Я был верен, я был весь твой, а ты размазал моё сердце за одно мгновение. Глазницы набираются слезами и поблёскивают глянцем, когда Тэхён испуганно хватается за чужую руку и всматривается в чонгуковы глаза. Слабости в этом нет, никто так не считает, но Чонгук всё равно не обрадуется, что эмоции опережают его разум. Чонгук прав — Тэхёну не быть в его шкуре. Но он ведь тоже глотает свою долю страданий. Вкус вины накапливается в слюне и горчит, и это никак не исправить. Тэхён винил и продолжает винить себя, Тэхён терпит, сцепив зубы. Он просыпается каждым утром, живёт до новой-очередной стычки с Чонгуком, убеждая себя, что он станет поворотным рычагом в этом заклинившем механизме. Но плохо научившись совладать с эмоциями, поддаётся. В этот момент сердитая яростная пелена застилает взор, он щетинится в ответ, полагая, что так Чонгук закопает чувства или возненавидит Тэхёна окончательно и бесповоротно. Без отлагательств и без самообмана. Потому что его цепляния за прошлое заметны, как кровь на белом холсте, тем более Тэхёну. Если Чонгук никак не уймётся, то с ним всё обстоит иначе: смирение медленно принялось заполнять тэхёново сердце. День ото дня. И сейчас оно, в искажённой форме безразличия, даёт о себе знать — вместо попытки поступить по-взрослому и поговорить с Чонгуком, Тэхён просто опускает руки. — Ну же давай, — хрипит он. — Сделай это. Глаза налиты, будто скоро лопнут, и блестят болью и слезами, испещрённые красными линиями — Чонгук сдавливает очень сильно и очень зло. Он чувствует, как в руке под чужой кожей пульсирует кровь; чувствует кипяток, которым в него дышит Тэхён. Тот дотягивается до плеч Чонгука, встряхивает разок и едва ли проговаривает, задыхаясь: — Давай. Освободи себя. Ты хотел сказать «освободи нас»? Чонгук рычит, матерится и впечатывает Тэхёна в панель с кнопками. Наверное, больно, и хорошо, если так. Но Чонгук не разбивает в кровь тэхёнов затылок и, конечно, не доводит начатое до конца. Ему не дают. Включается питание. Дверь лифта открывается со скрипом. На этаж ниже их квартиры. На площадке оказываются всполошённые и щебечущие ребята, пара соседей-зевак и ещё какие-то неизвестные. Макушки Хосока и Намджуна мелькают на заднем плане. Они — по виду — сохраняют холодный рассудок и по большей части молчат, стоя рядом друг с другом. Только усматривают гораздо больше, чем остальные, что возмущённо переговариваются и поражённо глазеют на развернувшуюся в лифте картину. Никаких пояснений Чонгук не предоставляет. Пробирается сквозь тесноту тел, игнорирует расспросы, прикрывает глаза чёлкой. Он уходит не оборачиваясь, но отлично слышит, как надрывно кашляет Тэхён позади. Около Намджуна он останавливается, всматривается в его умиротворённое взрослое лицо и хмурится, потому что тот всё слишком понимает и вроде бы жалеет. Только жалости ему не хватало. Чонгука быстро уводят под локоть от шума и разбитого Тэхёна, наконец забирая эти грёбаные очки. На лестнице Намджун выбрасывает их вниз. Они летят и с глухим отзвуком разбиваются о бетон. — Ты как? Порядок? — Хосок оказывается рядом, слышен смешанный аромат стиранных вещей и одеколона. Он опускается на колени и заглядывает из-под длинной, красиво уложенной чёлки. Он на всё готов. Стоит на коленях — они трутся об ткань джинс до уродливой красноты — и не брезгует унизиться ещё больше, если придётся целовать пятки Тэхёна и темнеющие следы пальцев на шее, лишь бы вырывать из-под власти Чонгука; лишь бы выиграть кажущийся давным-давно проигранный бой. — Да, — врёт Тэхён улыбкой и целует середину хосоковой ладони. Нежно и виновато.