Mercy

Три года назад

Приступ удушья неумолимо надвигался. Голова у меня пошла кругом, руки затряслись, а взгляд затуманился. Сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот сломает мне ребра. Легкие сжались, отказываясь наполняться воздухом. Почему я не умерла? Лицо становится горячим. Осматриваю потерянными глазами ванну, и думаю о том, как холодно сидеть в мокрой одежде, как больно сильно кричать, как сводит руки в тех местах, где я сжимаю их пальцами. Но ни на секунду я не задумываюсь над тем, что действительно пыталась покончить с собой. Это нестранно, когда ты хочешь умереть в третий раз. Странно лишь то, что у тебя опять не выходит. Измотанная и разгоряченная я встаю на ноги. Вырываюсь из ванны и бегу в зал, оставляя за собой мокрые следы от кед. Хватаю со стола ножницы, на бегу раскрываю их. Вновь оказываюсь лицом к лицу со своим отражением в ванной, только сейчас глаза не тусклые. Они злые. Вытягиваю перед собой руку, прикладываю к венам лезвие и почему-то замираю. Прикусываю губу, набираюсь смелости и опять останавливаюсь. Пальцы, сжимающие ножницы, бледнеют, время неумолимо несется, а я все также одержимым взглядом рассматриваю уже имеющиеся шрамы на руках, эти белые, кривые полосы, расположившиеся чуть выше кисти. — Давай же, — сквозь слезы рычу я. — Сделай это еще раз. Вспоминаю свою попытку номер два и обессиленно кладу голову на край мойки. Плечи поникают, словно на них что-то падает, словно кто-то облокачивается сзади, придавливает, опускает их вниз. Я глубоко втягиваю воздух, зажмуриваюсь и сквозь веки вижу картинки этой же самой ванны, только несколько месяцев назад. В тот день было много крови. Но напугала меня отнюдь не алая, тягучая жидкость на полу, руках и в мойке. Я испугалась, когда жизнь медленно начала меркнуть перед глазами. Когда все мое существо, будто засасывало в гигантскую трубу, и эти ощущения, эти эмоции до сих пор не покидают мою голову. Правда в том, что пережив все ужасы той ночи, я осталась жива. Меня спасли соседи. Люди, для которых раньше, как мне казалось, меня не существовало. Но факт в том, что я оклемалась и очнулась с чувством полного опустошения. Я видела смерть, я ее чувствовала, и я осталась в живых. С тех пор умирать стало страшно. Я решила, что в следующий раз учту все погрешности и придумаю нечто быстрое. Лучше бы безболезненное. Два месяца я боялась даже смотреть на свои руки. Сейчас, сжимая в пальцах ножницы, я уже не боюсь. Я просто не могу, не могу повторить с собой то, что уже мне пришлось пережить. То, что отпечаталось в моей голове, как самое ужасное, самое холодное, самое страшное событие после… Бросаю ножницы в мойку. Выпрямлюсь, протираю мокрое лицо и нервно усмехаюсь, оглядывая себя. — Все хорошо. Я в порядке. На телефоне выскакивает напоминание о встрече с врачом. После того, как меня буквально реанимировали, я состою на учете психоневрологического диспансера, как девушка с нестабильной психикой, подверженная желанию немедленно и срочно наложить на себя руки. Не прийти на сеанс значит добровольно пригласить психиатра к себе домой. По правде говоря, я не очень-то гостеприимная, поэтому приходиться отложить проектирование нового плана по самоубийству на некоторое время. Сейчас мне нужно привести себя в порядок и доказать доктору, что я вполне хочу жить. Ага, прям… Я переодеваюсь в легкое платье и джинсовку. Крашусь и обуваюсь в туфли. Знаете, а со стороны и вправду может показаться, что я вполне довольна своей жизнью. если человек хочет умереть, в его глазах горит странный, яркий огонек, беспрерывно ломающий голову над тем, как скоро и быстро он сможет потухнуть. И ничто этот огонек скрыть не сможет. Ничто.

***

В больнице меня уже все знают. Медсестра за регистрационным столом ухмыляется, делая вид, будто удивлена, что я еще жива. Дойдя до нужной двери, стучусь. — Зайдите. Голос низкий, добрый. Я послушно прохожу в маленький, светлый кабинет, закрываю за собой дверь и, вздохнув, поднимаю глаза. — Здравствуйте. Миссис Хемберн — женщина тридцати пяти лет. С короткими, темно-рыжими волосами и веснушками на бледных щеках. С ними она казалась намного моложе своих лет. Сейчас она была одета в ту же строгую черную юбку, в ту же блузку, но уже сиреневого цвета, и в тот же белый, хорошо отстиранный халат, которые обычно все время носят врачи. — Я рада, что ты пришла, Долорес. Присаживайся, — она указала на кожаное кресло. Скривившись, все-таки села на предложенное место, хрустя пальцами. В ее кабинете теплая и благоприятная атмосфера. Предполагаю, это характерно для кабинета любого психотерапевта. Точно сказать не могу, так как она единственный врач, у которого я когда-либо была. Я всегда замечаю, что разглядываю картину Томаса Кинкейда на стене. На ней изображен заснеженный особняк в канун Рождества. У моих родителей над камином висела точно такая же картина, пока я не стерла все следы существования родителей. Интересно, где эта картина сейчас. Нахмурив брови, смотрю на врача, сидящего напротив меня за огромным столом из темного дерева. — Когда это произошло? — резко спросила миссис Хемберн. — Простите, что? — Когда ты вновь пыталась убить себя? — Со мной все в порядке! — усмехаюсь и отвожу взгляд на стену. Та вздыхает: — Я даже не знаю, что с тобой еще делать. — Со мной ничего не надо делать. Я усвоила урок и больше не пытаясь свести жизнь с концом. Женщина, прищурившись, смотрит на меня. — Хватит! — обрывает меня доктор. — Хватит лгать, Долорес. Мы уже столько раз с тобой обсуждали это. Твоя семья погибли, но ты жива. Зачем… зачем ты губишь себя? У нас был просвет. Помнишь? Почти два месяца все было отлично. — Я усмехаюсь и прикусываю кончик пальца: если бы она только знала истинную причину затишья. Я ведь не передумала умирать, я просто испугалась. — Но что я вижу сейчас? — продолжает мисс Хемберн. — Отравление. Что ты принимала? — Ничего, честное слово. — Не лги мне! Стискиваю зубы и мысленно прокручиваю в голове вчерашний вечер. Я выпила четыре пакетика антибиотика, а затем пошла в кафе. Осушила полбутылки дешевого шампанского, и вместо того, чтобы потерять сознание, — потеряла надежду. Я простояла на коленях в туалете больше двадцати минут. А затем, когда вся дрянь вышла из меня, отправилась домой. — Твое лицо практически желтого цвета. Потрескавшиеся губы. А руки… Твои руки дрожат. — Чего вы от меня хотите?! — психанула я. — Я жива и спокойно дышу! Все просто замечательно! На мне это идиотское платье, эти туфли, я накрасилась, и… Миссис Хемберн размыкает руки и что-то записывает на бумаге. Мне всегда хотелось посмотреть, что именно она пишет про меня. Вероятнее всего, на нем были бы расписаны слова «Нестабильная», «Отчужденная» и тому подобное. — Собрала волосы в прическу. — Добавила она. — Вот именно! — чтобы разрядить обстановку, снова повторяю: — Все хорошо, правда. Она качает головой, не веря ни одному моему слову. — Я пытаюсь тебя защитить, но у меня не выходит. Уже почти год мы встречаемся с тобой каждую среду и каждую пятницу. Но что не так? — Мне хочется уйти. И вы знаете, о чем я, так не мешайте мне. — Как я могу спокойно отпустить тебя? Я потеряла брата, я понимаю, каково тебе. — Ни черта. — Значит, вы не любили его так же сильно, как я любила свою семью. — Смахиваю скатившуюся по щеке слезу и продолжаю: — Каждую ночь мне сняться их лица. Такие радостные и веселые. А потом… Я слышу их крики! Они погибли, и я осталась абсолютно одна. Если бы… если бы у меня была возможность обнять их напоследок, сказать им то, что теперь я каждый день прокручиваю в своей голове, поблагодарить их, извиниться. Я одна, и мне незачем жить, понимаете? Я просто не хочу. — Ты не одна. — Одна. — А как же твоя тетя? — После всего случившегося она с семьей переехала в Уэльс, и я ее больше не видела. Да и не уверена, что она хочет встретиться со мной. Они с мамой были единственными детьми в семье. Между ними была разница в 5 лет, и Оливия — так звали мою тетю — тяжело пережила смерть младшей сестры. Ну, а я была ходячим напоминанием о том, кого она потеряла, поэтому после похорон я ни разу с ней не виделась. — Уверена, ты ошибаешься, Долорес. Ты разговаривала с ней? Возможно, она ищет тебя. — Если бы она хотела, она бы позвонила мне. Я не меняла номер телефона с тех пор. Миссис Хемберн громко выдохнула, облокачиваюсь на свой стол. — Забудем про нее. Но как же твои друзья? — Я больше не общаюсь с ними. — И почему же? — Они не понимают меня. — А как же парень? Я поеживаюсь от слова «парень». — Он у меня все равно никогда не появится. Никто не поймет, каково мне. Скорбеть все могут, но единицы чувствуют мою боль. — Ты ведешь себя слишком высокомерно, — я удивленно смотрю в ее сторону. Она что, серьезно? — Ты считаешь себя особенной, но, Долорес, каждую секунду у кого-то в семье происходит несчастье, и поверь, никто не хочет жить после потери близкого. Никто. Но только ты решила поставить себя выше остальных и избавиться от боли, которую, между прочим, все со временем переносят, самым низким путем. — Я вовсе не такая! — Нет. Ты именно такая. Твоя боль не особенная. Ты не особенная. Нужно пережить то, что произошло, и продолжить существовать, а не твердить о том, как удивительно жестоко обошлась с тобой судьба. Да, — доктор, словно сдаваясь, поднимает руки, — мне ужасно жаль твоих родителей и сестер, и, да, сейчас тебе так плохо, что хочется умереть. Но не будь слабой эгоисткой, которая просто сдастся и, наплевав на всех, покончит с собой. Будь сильной. — И что же мне сделать, чтобы изменить ваше мнение обо мне? — Живи. Найди того, кто будет также сильно любить и оберегать тебя, как те, кого уже не вернуть.

Это моё слово, Это мой путь. Дай мне знак, Уничтожь меня.