Suffocation

— Ебучий химик, — прошипел сквозь зубы Глеб, запихивая в задний карман ручку, одновременно комкая листочек с формулами, густо разбавленными картинками, содержания явно непристойного и метко бросая его в урну. — Поэтому ты решил выкинуть все записи? — саркастично фыркает его сосед Артём, по прозвищу Бульвар. — На хуй его. И химию. Формулы, реакции, реактивы. Я ебал. Глеб Голубин, ученик десятого класса, единственный, кто попал в немилость у Мирона Яновича — учителя химии, раздражённым быстрым шагом уходит из кабинета. Глеб, конечно, пай-мальчиком не был никогда, да и к другим химическим веществам имел особую привязанность, но и в школьной программе был далеко не профаном, знал её на четыре, а то и на пять. С Яновичем у них не заладилось с первого урока. Когда на замену старой, еле шевелящей конечностями химичке, пришёл Мирон, англичанин, в прошлом, ученик престижного вуза, он ловил на себе восхищенные взгляды как молоденьких учительниц, так и учениц старших классов. Но вот ненависть к Голубину у него, казалось, заложена где-то в подкорке. Сам Янович тоже замечал эту накаляющуюся неприязнь, но поделать ничего не мог. Уж слишком они были похожи. Одинаково, почти болезненно худые. По-девчоночьи нежные и трогательные на первый взгляд. Почти безумство, но он сравнивал ещё, по сути, мальчика, ему едва ли знакомого, с девушкой, которая была точкой отсчёта, мотивацией для всех его начинаний. С ней, он хотел бы провести всю свою жизнь И провёл бы. Но не срослось. Видимо, хорошо зарабатывающий, спортивный парень, оказался выгодней, чем худосочный студент подающий надежды. — В пизду эту блядину — только и сказал Порчи, приехавший после пьяной неразборчивой полу-просьбы, полу-мольбы Мирона. — В пизду — вторит Фёдоров и старательно давит лыбу. А потом вспоминает, что его домик, новый, с лощенными поблёскивающими стенками и прекрасным щвейцарским паркетом оказался карточным. Ещё, в него, кажется, попала ядерная, мать её, бомба. Улыбаться теперь отчаянно не хочется. Порчи только нерешительно переминался с ноги на ногу, смотря на Мирона, остервенело скидывающего общие фото в корзину с мусором с безумной улыбкой на губах, чудовищной разрушительной улыбкой. Молчал. Потому что понимал: всё, что сейчас нужно — просто быть рядом. Такая забавная иллюзия присутствия, нужная человеку, который загнанным зверем смотрит на опустевшую комнату. А потом, нервные срывы и долгая, вязкая, самая что ни на есть отвратительная реабилитация. Мир и в себя-то пришёл чуть меньше чем за год до выхода на работу. А тут, на тебе, чудо: человек, который сам того не желая, пробуждал в нём самые паскудные воспоминания. И Янович держался, терпел как мог, потому что надо. Мало кому нужны педагоги с весьма незаурядным опытом лечения неврозов. Он использовал, можно сказать, последний шанс. Но крохи той жалящей ненависти лишь за то, что он так невыносимо на неё похож, стороной Глеба не обошли.