Suffocation

— Мирон, мы с вами взрослые люди, и прекрасно понимаем, что Глебу не избежать наказания, особенно, когда против него есть прямые улики, например найденные в квартире Дёмина бумаги о его делах. Что, когда, сколько, видеозаписи с мест передачи товара, где отчётливо видно его лицо… — Сколько? Мирон смотрит на следователя в упор, даже не пытаясь скрывать то, что собирается дать взятку. — Десять миллионов. Часть уйдет родственникам Дёмина, часть на суд, часть в следовательский отдел, часть на конфискацию улик, — так же четко поясняет полицейский. — У меня нет таких денег, — тихо покачивает головой Мирон. — Я могу наскрести полтора миллиона, максимум — три, если продам все имущество. — А у нас нет времени, Мирон Янович. Мы можем дать вам разве что три дня на поиски средств, — холодно бросает майор, приглаживая волосы. — Вы понимаете, что за три дня я такую сумму просто не найду, — отчаянно качает головой Федоров. — Тогда Глебу придётся понести справедливое наказание за совершенные преступления, — спокойно передергивает плечами Котельников. — Я… Что-нибудь придумаю. — Тогда я даю вам два дня на размышления. По истечении этого срока вы принесёте мне деньги. Мирон только кивает. — Я могу?.. — неуверенно начинает учитель. — Вы можете его забрать. Подписку о невыезде мы уже взяли. — Хорошо. Тогда до четверга, — скомканно прощается Мирон и вываливается из кабинета. Там его уже ждёт Ваня. — Сколько? — коротко спрашивает он. — Десять. Рудбой секунд на пять закрывает глаза. Могло бы показаться, что он ведёт подсчёт имеющихся денег, но ни черта он не ведёт, потому что считать нечего. — Вань. — М? — Что теперь? В последний раз он спрашивал у Рудбоя это два года назад, когда они стояли посреди трупов, а Федоров молча зажимал истекающую кровью руку, все ещё не понимая, как они смогли выжить. И тогда Ваня дал совершенно чёткий ответ. И даст его ещё раз. — Никаких ебаных наркотиков больше. — И где ты тогда предлагаешь найти десять лямов? — с какой-то надрывной усмешкой спрашивает химик. — Обокрасть Абрамовича? — Да что угодно, Мирон, только не наркота! — всплескивает руками Евстигнеев. — Тебе двух раз недостаточно?! Думаешь, он недостаточно натерпелся за этот месяц?! — он машет рукой в сторону допросной, где сидит Глеб. Точнее, сидел, потому что он в ту же секунду появляется из-за плеча Вани. Тонкие белые руки бьет дрожью, а красные глаза беспорядочно скользят по лицу Мирона. Тот замирает, ничего не говоря. Рудбой тоже поворачивается, и видит парня. Тоже замирает, сокрушенно оглядывая трусящегося от отходняка, полупрозрачного парня. — Поехали, — резюмирует биолог, запуская пятерню в немытые волосы и резвым шагом выскальзывая из отделения.

***

— Глеб. Парень осторожно приподнимается, откидывая грязные волосы с лица и смотрит на учителя, что сидит за столом и что-то пишет, усердно игнорируя лежащего за его спиной мальчика. — Раздевайся и иди в ванную. Голубин падает назад, то ли игнорируя, то ли вообще не слыша слова Мирона. Федоров просто молчит. В груди звенит злость на парня за то, что он совсем головой не думает, а ещё скребётся болезненная вина непонятно за что. Поэтому он и молчит. Из кухни появляется Рудбой с кружкой растворимого кофе, украшенной неаккуратными коричневыми подтёками, спотыкается, проливает немного на джинсы и на паркет, шипит сквозь зубы, размазывает лужицу носком и подходит к Глебу, нависая над ним. Тот затравленно смотрит на классного, чуть прикусывая костяшку пальца, чтобы унять дрожь от остатков ломки. — Глеб, пойдём в ванную. Он не церемонится и не собирается повторять ему одно и то же восемь раз, как это делает Мирон, поэтому просто поднимает его с кровати, ставит на ноги и тащит за руку до двери. А там встаёт в проёме и немигающим взглядом, сложив руки на груди, прожигает парня, не двигаясь. — Чего встал? Раздевайся. Голубин стягивает с себя майку, отворачиваясь от учителя, сутулится, пряча глаза и закрываясь под внимательным взглядом, а потом тихо просит: — Вы не могли бы уйти? Я стесняюсь. — Не мог бы. Я за тебя беспокоюсь, и до тех пор, пока ты окончательно не придёшь в себя не могу оставить тебя без присмотра. Мальчик набирает в грудь побольше воздуха, силясь это сказать, а в итоге почти шёпотом выдает: — Тогда можно позвать Мирона? Евстигнеев только легко кивает, соглашаясь, а затем выскальзывает. А через минуту внутрь заходит Федоров, закрывая за собой дверь. Глеб все ещё чувствует себя неловко, жмурится, но стягивает с себя одежду, открывая кран. И просто стоит, вот так, нагой, ёжась под несколько печальным взглядом кристальных голубых глаз и глядя на набирающуюся воду. — Глеб. Ответь честно. Ты меня ненавидишь? — Нет, — испуганно сразу же выпаливает мальчик, заламывая самому себе кисти рук. — Значит, простил? — Да, — с некоторым промедлением, очень тихо отвечает блондин. — А ты меня? — Тоже, — коротко, но твёрдо отвечает Мирон, делая крошечный шажок вперёд. — Надеюсь, такое больше не повторится. За себя же я готов отвечать. Я не люблю твою сестру. Любил когда-то, но теперь она совсем другой человек. — А кого ты тогда любишь? — подаёт голос парень, прерывая химика. — Тебя. Неужели ты ещё не понял этого? — Тогда все хорошо, — тихонько резюмирует мальчик, и делает шаг вперёд, соприкасаясь с мужчиной губами. Поцелуй тягучий, медленный. Теперь оба не торопятся и не сомневаются. Их отношения уже успели пройти огонь, воду и медные трубы, теперь им совсем нечего бояться. Не считая одного маленького момента.

***

— Мирон, это серьёзно. Ты точно уверен, что готов на такое пойти? Это того не стоит, я твой друг и просто, блин, не могу этого допустить, — быстро, но с чёткой расстановкой по одному слову выдает Рудбой. Машина, стоящая у входа в ближайшее УВД, освещает в темноте фарами обшарпанный угол кирпичной стены. Это последний оплот. Последнее испытание для Мирона. — Я не боюсь, Вань. Я сделаю это для него, пусть лучше будет так. — Значит ты уже тогда все решил? Уже тогда, когда рассказывал мне про то, что собираешься написать чистосердечное обо всех преступлениях Глеба? Чтобы тебя посадили заместо него? Ты ведь должен понимать, что это, как минимум, нечестно. И Голубин будет думать, что все время останется безнаказанным? — Не будет. Он уже все понял, я уверен. — Мирон, это же лет восемь. Ты вернёшься другим человеком, — тихо продолжает повторять Евстигнеев, сжимая во вспотевших ладонях руль. — Я знаю. Спасибо, Вань. За все. И прости, что ввязал тебя в это. Проследи за ним, пожалуйста, чтобы он глупостей не натворил. И Мирон, сука, улыбается. Улыбается так, словно искренне рад за то, что сядет в тюрьму заместо безрассудного беловолосого мальчика с чистыми зелеными глазами. Ваня отчаянно продолжает его не понимать. — Я так понимаю, никакие мои уговоры на тебя не подействуют? — обреченно спрашивает биолог. — Правильно понимаешь. Мирон только и делает, что крепко обнимает лучшего друга, выдыхая ему в плечо и легко похлопывая по нему же. Дверь поскрипывает, принимая внутрь одного маленького человека с очень большим делом. — Добрый день, я хочу дать чистосердечное признание в совершенных преступлениях. Полицейский озадаченно хлопает глазами, но провожает мужчину в допросную, прося подождать. И Федоров садится на стул. Просто ждёт. А потом распахивается дверь, впуская внутрь майора Котельникова. — Мирон Янович, вы по какому вопросу? — Как по какому? — чуть приподнимает бровь мужчина, почему-то не справляясь с застрявшей на лице улыбкой. — У меня нет десяти миллионов, я пришёл дать признание в письменном виде в совершении всех преступлений, в которых виновен Глеб, чтобы сесть вместо него. — Деньги уже занесли. Идите домой, пока я сделаю вид, что сейчас ничего не слышал, — коротко говорит майор. — Как занесли? Кто? — растерянно спрашивает химик, а с губ моментально сползает улыбка. — Какой-то молодой парень. Он не представился. Сказал, что за Глеба Голубина. — Все десять? — Да, наличными. А теперь можете идти, у меня ещё дел полно, а вас жена с Глебом наверняка дома ждёт. Мирон только ещё более растерянно кивает и в полной прострации выходит. Кто мог занести деньги, если знали об этой ситуации только Ваня, который не выходил из дома Федорова все три дня, Глеб, тоже не перемещавшийся дальше кухни и ванной, и сам Мирон. Федоров, глядя в одну точку, выходит из отделения и достаёт сигарету, боковым зрением замечая спину дымящего совсем рядом человека. — Прикурить не найдётся? — Держите. Мирон поднимает взгляд, натыкаясь на человека, которого ждал тут увидеть меньше всего. — Артем? Что ты здесь… Догадка приходит на середине фразы, а во взгляде голубых глаз обретается понимание. — Здрасте, Мирон Янович, — позитивно улыбается Бульвар. — Это ты был? — только и спрашивает учитель. Конечно, как же Глеб мог на поделиться новостями со своим лучшим другом? — Откуда деньги взял? — меняет вопрос Федоров. — Продал все батины тачки на черном рынке. Все шесть штук. Друзья важнее бабок, Мирон Яныч. Так я подумал, — завещает Депо, а широченная улыбка говорит о том, что он ни о чем не жалеет. — Он же тебя убьет, когда узнает, — коротко мотает головой Мирон, не в силах поверить. — Ничего, выкручусь как-нибудь. На крайняк из дома убегу, найду, где пристроиться. У Ефима или, может быть, у Макса… — У меня, — отрезает учитель. — Я тебе по гроб жизни должен. Поехали. — Куда? — подскакивает на месте Депо, догоняя Федорова. — Домой. Глеб будет рад тебя видеть.