Suffocation

Глеб уже давно потерял счёт часам своей жизни. Героин стал привычным, будто бы старый друг, и в моменты ломки всегда приходил на помощь. Он больше ничего не хочет, просто ширяется и ждёт, пока придёт его время сдохнуть. И это самое отвратительное в жизни — ждать. Потому что хочется прямо сейчас, а руки на себя наложить — кишка тонка. Мирон наверняка звонил и писал. Да и Артём, наверное, тоже. Только блондин уже не видит никакого смысла в общении, если вся жизнь — это круговорот наркоты по венам в ожидании собственной кончины. И вот, среди обычного существования в последние пару дней, что он лежит на бетонном полу в этом притоне, раздаётся истеричный вопль: — Облава!!! Доходит лишь спустя пару секунд. Облава. Менты, как только его найдут, установят его личность, а там уже придётся встретиться лицом к лицу с теми, кто не оправдал его доверия. Глеб пытается встать на ноги, но те не держат, газеты, россыпью валяющиеся на полу, плывут перед глазами. Он чувствует, как начинает отходить. Ему плохо. Рядом слышатся крики, удары, угрозы, топот омоновских сапог, а затем его, беспомощного и даже не оказывающего сопротивления, за шкирку выволакивают на улицу и пихают в машину, закрывая за ним двери кузова.

***

Мирону, наверное, пора вызывать врача. Ваня уже вторые сутки сбивается с ног, пытаясь найти Глеба и растрясти Федорова. Если бы его не было рядом, можно предполагать, Мирон даже и убил бы Варю, но та быстро ушла сама, видя состояние химика. После приступа неконтролируемого гнева мужчина оставил сломанный комод, вмятины на фанере на кухне, а себе приобрёл посиневшие ободранные костяшки пальцев. А сейчас он просто сидит на полу в ванной, забившись в пыльный угол и впиваясь пальцами в бритую голову. — Мир, открой, пожалуйста, — настойчиво просит Евстигнеев, сидя с противоположной стороны от запертой двери. Он ведь всегда был рядом, когда Федоров буквально выходил из себя, то круша все вокруг, то впадая в тяжелые депрессии. Всегда находил точки соприкосновения, умел утешить, но сейчас единственным утешением для химика было бы лишь одно — появление пропавшего беловолосого мальчика. — Мир, открой. От того, что ты там заперся, ничего не улучшится. Изнутри раздаётся только щелчок зажигалки, а затем разбитое, шумное дыхание. — Открой, или мне придётся вышибать дверь, — переходит на угрозы биолог. Он ждёт ещё две долгих минуты, а потом не выдерживает сам и выносит и без того хлипкую дверь с ноги. Петли ломаются, скручиваясь, а кусок фанеры с ручкой падает у Федорова прямо перед лицом, но тот даже глазом не моргает. Просто сидит, держа в руках тлеющую сигарету и не предпринимая ровным счётом ничего. И только спустя пару секунд молчания он, все так же не поднимая взгляда, тихо говорит: — Вали из ванной. — Никуда я не пойду, — тяжело дыша, отрезает Евстигнеев. — Ты виноват, и должен был не допустить этого поцелуя, если действительно его любишь. Но все сложилось так, как сложилось, поэтому сейчас единственное, что ты сможешь для него сделать — это найти его. — Мне совесть не позволит ещё хоть раз его тронуть, — тихо шепчет Федоров. — Почему из-за меня должен страдать он? — Потому что ты идиот. Просто прими это как есть. А ещё потому что людям свойственно совершать ошибки. И что ты теперь решил? Из-за моральных терзаний крушить квартиру, пока он, возможно, сдыхает в каком-нибудь блядюшнике? — уже раздражённо бросает Рудбой. — Ты же… Его обрывает надрывный рингтон телефона в руке Мирона. — Неизвестный номер, — тихо сообщает он. — Я не собираюсь разговаривать. Биолог вырывает у него трубку из рук, отвечая на звонок и включая на громкую связь. — Добрый день, Мирон Янович. Мы хотим сообщить, что ваш приёмный сын — Голубин Глеб Геннадьевич — задержан при рейде на один из крупнейших притонов Москвы и на данный момент удерживается нами на основании подозрения в убийстве некоего гражданина Дёмина. Напоминаем, что мы не имеем права удерживать его более трёх часов без присутствия законного представителя, поэтому просим вас подъехать как можно быстрее для разговора со следователем. Мирон молча дослушивает эту тираду, а затем негромко кашляет и отрешенно сообщает: — Да, я буду в течение получаса. Евстигнеев молча отключает телефон. — Кто такой Дёма? — хрипло спрашивает Ваня. Мирон молчит. — Мирон, отвечай, он правда его убил? Сил хватает только на кивок и сглотнуть застрявший в пересохшем горле ком. — Тогда поднимайся быстрее и поехали, пока ещё можно что-то сделать, — решительно заявляет Рудбой, собравшись.

***

— Парень, ты хоть понимаешь, что тебе грозит? Убийство, варка и продажа в особо крупных… Лет на десять, учитывая твой возраст, ты точно сядешь. Майор полиции Котельников вновь молча кидает взгляд на сидящего напротив парня. Блондин просто сидит, сгорбившись и повесив голову, потерянно покачиваясь из стороны в сторону. — Ты меня слышишь вообще? Голубин чуть приподнимает голову и уставляется немигающим взглядом на майора, молчит. — Я повторю вопрос. Ты понимаешь, что я говорю? — Вы уже позвонили ему? Следователь чувствует, как по телу пробегает легкая дрожь от этого голоса. Серийные маньяки, на счёту у которых было по несколько десятков жертв, не пугали его так, как пугаеттакой. Совсем ещё подростки, бездумно продавали душу героину. С отравляющим взглядом красных глаз, полным отсутствием надежды в каждом движении. Те, кто уже в шестнадцать потух от трудностей в собственной жизни. А самое страшное, что их было жалко. Раньше. Раньше, в самом начале карьеры, они вызывали у Котельникова устойчивое желание простить им все грехи, нарушив справедливость. Но в какой-то момент он понял — на самом деле они просто слабаки. У людей старшего возраста проблемы больше и масштабнее, а эти не смогли справиться даже со своими — мелкими. И тогда как отрезало. Он стал испытывать к ним отвращение. Но этот был каким-то другим. Он почему-то пугал. А вот майор парня, казалось, совсем не пугал. Потому что во взгляде были и усталость, и отчаяние, но вот страха не было. Он смотрел так, будто бы осознанно шёл к этому концу, и вот дошёл, будто бы заранее знал, что будет дальше. И лишь в тот момент, когда он спросил «Вы уже позвонили ему?», в глазах промелькнула горечь и надежда, а губы чуть скривились так, будто бы он сейчас взорвётся. — Если ты про своего опекуна — да. Он скоро приедет. — Зря, — только и выдаёт парень, вновь роняя голову. — У тебя плохие отношения с приемным отцом? — осторожно осведомляется майор. Парень молчит. И Котельников почему-то уверен, что он сегодня не дождётся от него ни слова.

***

— Добрый день, я Мирон Федоров — опекун Глеба Голубина, — сбивчиво тараторит химик. — Да, мы вам звонили, — кивает полицейский, что сидит за письменным столом, с головой уйдя в бумаги. — Котельников! Это к тебе по поводу Голубина! Из недр коридоров местного УВД появляется совсем не молодой мужчина в форме с суховатым взглядом глаз, под которыми уже давно залегли морщины. — Добрый день, Мирон Янович, — кивает он в приветствие. — Как он? — вместо приветствия спрашивает Федоров, встревоженно хрустя костяшками пальцев. — Пройдемте к допросной, поговорим там, — только и отвечает майор, уходя в коридоры. Мирон неотрывно следует за ним. Там они останавливаются перед железной дверью. — Он в не самом лучшем состоянии. Я бы сказал — отвратительном, при том, что сделать это с собой он умудрился всего за два дня, — сообщает Котельников. — Я прекрасно понимаю ситуацию, мальчика изрядно подкосила смерть матери и заключение отца, но разве это может заставить так кинуться во все тяжкие? Чисто по-человечески вам скажу, что он смотрит так, будто уже мертв. Я такого ещё не видел. Мирон с минуту переваривает эту информацию, пребывая в тягучем молчании, что пустотой звенит в том числе и в его голове, но наконец спрашивает: — Он давал какие-либо показания? — Нет. Он вообще молчал и никак не реагировал на внешние раздражители, только спросил, позвонили ли мы вам. — Прошу прощения, товарищ майор, я могу поговорить с ним наедине? — сорвавшимся шепотом спрашивает Федоров. — Да, конечно. Только прошу вас — не очень долго. Котельников открывает дверь, впуская внутрь химика, а тот старается не смотреть на тот угол, где сейчас сидит скорчившаяся на стуле фигурка. И лишь когда занимает место напротив — поднимает взгляд. Зрелище не для слабонервных. Глаза красные, с полопавшимися сосудами, тело изгибает от ломки, а его светлый мальчик выкручивает себе пальцы, закусывая губу, чтобы справиться с недостатком героина в крови, белые пряди слиплись от грязи и крови, а одежда в некоторых местах бездарно продрана. Мирон собирает все силы в кулак, смотрит, чуть дыша, на его любимого мальчика-фарфоровую куклу, и вдыхает побольше воздуха, чтобы хватило сил хоть что-то сейчас сказать. — Прости меня, Глеб. В этом только я виноват.