Мой ты Магнитик

      Питер никогда и никого не боялся. Разве что больших собак и пауков. Но по сути это все ерунда, детские мелочи. А как признаться самому себе, что не имеешь духу… Не имеешь силы признаться, что ОН твой отец. Ну или сказать — «Я твой сынок». А он взял и не сказал. И… Это уже не мелочи. Это уже откровенная нерешительность. Ну жил Эрик спокойно без сына, может и дальше поживет? А если он опять откопает какого-нибудь чудика и будет вместе с ним рушить мир? Нет, этому немногословному типу, Эрику, нужно рано или поздно признаться. Я пришел ради семьи Для Питера собственные слова прозвучали ужасно глупо. А Рейвен… Холодно отвернулась. В самом деле, она-то с какой стати будет говорить за Питера ТЕ самые слова. Это его личное дело. В конце концов у Эрика есть она, Мистик. А неведомый сын, никогда им не виданный… Я твой… Он идиот, что не сказал эти три слова. Их же всего три!!! Всего сказать три маленьких слова. Словечка. Малюсеньких… Ага, а потом объясняться весь день. Эх, ну как же так получилось? Я твой… Надо было сказать еще одно маленькое слово. И все! Но нет, проснулась никогда не виданная нерешительность! Из мебельного магазина он диван украл? Украл. Была решительность? Была. Из кармана пиджака Чарльза он украл его визитку? Украл, потерял еще где-то. Была решительность? Ага. Куда же подевалась его смелость в тот час? На Апокалипсиса он напал? Ага, за что и поплатился. Хотя кто знал, что он тоже быстрый? Всего три слова. Всего три! Ты ему скажешь? Возможно. Когда-нибудь. Как можно было не решиться? Я не боюсь его. Напрасно. Ртуть потряс головой, выгоняя самобичевание и укоряющие мысли. Хотелось есть неимоверно, несмотря на поздний час. Сколько там времени? Полвторого ночи? Отлично, кухня будет пустая. Хотя пока он до нее доберется, полночи пройдет. Нога, сломанная болевшая нога в тяжелом когда-то белоснежном гипсе… Питер схватил костыли, кое-как встал на одну ногу и пополз до двери. Он никак не мог дождаться того часа, когда сможет вновь носиться везде со скоростью света, опережать чужие машины и даже сам… кхм… свет. Нельзя сказать, что он совсем медленно тащился — и шагом даже на костылях можно быстро идти — но по сравнению с тем временем, когда… Кто его просил бросаться на спасение мира и собственного отца? Мать даже отговаривала. И ведь главное особо ничего уж прям ОЧЕНЬ ХОРОШЕГО он не получил. Новый дом, хорошие друзья и Мистик еще что-то бубнила про создание человечков Х, куда его непременно примут… Это все отлично, прекрасно, но основную задачу он не выполнил. Три жалких слова. ТРИ!!! Да и он пострадал на пару с Чарльзом сильнее всех. Навсегда потерянные волосы и сломанная нога… Что у Чарльза было ценнее его бесценных волос? А уж о скорости Ртути и говорить нечего. Даже синий тип, что без хвоста, обогнал его на пару десятков шагов! Это уже не в какие ворота не лезет. Питер поклялся ему отомстить, но кажется, сини тип его всерьез не принял. А Чарльз со слезами на лазурных глазах, потемневших от горя, выкинул все свои драгоценные шампуни… Где же эта кухня? Коридоры, коридоры, бесконечные темные коридоры… Питер не боялся темноты — он всегда проносился в ней серебряной вспышкой. Как же, оказывается, жутковато идти обычным шагом по ним… А он еще смеялся над теми, кто боится темноты. Больше не стоит так делать… Кухня встретила его тишиной и жуткой темнотой. Питер громко чихнул и осмотрелся. Отчего-то это помещение сильно напомнило ему ту кухню, в Пентагоне, где он геройски спас Логана, очкарика и своего отца — тогда он еще не имел понятия о том кем террорист, не знавший карате и каким-то чудом убивший президента, ему приходится — от кучки полицейских. Между прочим, Эрик мог бы поблагодарить его за это! Питер сделал себе кучу бутербродов и уселся на какой-то стул, вытянув вперед ногу — согнуть ее, увы, не представлялось возможным. Спасибо тому синюшному типу, удружил. Он хрипло стонет, дышит быстро и с отчаяньем, и сильная боль в ноге ужасная, но он просто не может кричать, кричать от боли и какого-то мимолетного ужаса, не может показать врагу свою слабость, хотя в такой ситуации это было бы вполне нормально, ведь ему сломали ногу, его голову снесут через пару секунд, а он смотрит огромными и влажными от страха — а ему жутко от серых ледяных глаз врага — глазами на виднеющийся где-то высоко темный силуэт отца: то ли выискивает помощь у него, надеясь на спасение, то ли жалеет, что всё-таки не успел, не решился сказать. Три слова, ТРИ слова… Бутерброд падает вниз — конечно, маслом вниз, это же закон подлости, как же, черт возьми, иначе — но Питер уже не замечает этого. Ужасное воспоминание заставляет передернуться с ног до головы — ведь хруст в ноге был оглушающе невыносим — и судорожно вдохнуть воздух. Что бы было, если бы Рейвен не спасла его? Что? Бедняга Эрик так бы и не узнал, кем приходится спасшему его однажды — и не раз — мальчику с серебряными густыми волосами. Хотя может Мистик бы сказала? Или бы не стала травмировать и без того расколотую на части душу Эрика? А как же мать? Ох, ее горе было бы залито дешевым бренди, но все же, все же… Эх, надо было сказать. Три словечка. Пфф, всего. Всю дорогу он думал, что скажет, но… Как-то обломалось. А сейчас об этом, наверное, знает вся школа, за исключением Эрика. Рейвен, Магда, сам Ртуть, Ороро… Может и не придется самому говорить. Питер с сожалением посмотрел на испорченный бутерброд и взял новый.  — Питер Леншерр. — с удовольствием произнес он — Красиво звучит. А Эрик Максимофф… Ну сойдет. Леншерр… Апчхи!!! Он сладко жмурится и представляет свободу фантазии. « Я — Э… Короче, тут такое дело… Я твой сын, папочка. Папочка — О, как же это круто, сыночек! (падает в обморок, не забыв поднять руки вверх и растопырить во все стороны пальцы. » Нет, что еще за « папочка»?! И вообще звучит как-то дешево. Лучше так: « Я — Я долго не мог сказать… Папа — Что случилось? Под гипсом чешется опять? Почесать? Я-бледнею-синею-близко-кобмороку-и-необоснованному-паническому-состоянию — Ээээ… В общем… Эээ. Да. Чешется. Под гипсом. » Несмотря на то, что этот вариант больше всего близко к наибольше вероятному развитию событий, лучше его отбросить и придумать что-нибудь получше. Например… « Я — Эээээ… Папа — Что случилось? Я — Ничего. » Пожалуй, все будет развиваться вот так… « Я — Я твой сын. Папа — Что?! Не может быть! Хотя… Больно ты мне нужен, бастард! Моя дочь мне больше нужна, чем ты, незаконнорожденный! » Питер поперхнулся, вцепился в заранее припасенную бутылку с водой и сделав внушительный глоток, вытер мокрые губы. А если вот так: « Я — Я… В общем, я твой сын. Папа — Что? Как такое возможно? Я — Ну вы с моей мамой то. Папа-краснея — Я знаю! так значит… Я — Обнимемся? Папа — Давай. Я уже люблю тебя, сын мой… » А может… « Я — Я твой… Папа-знакомым-тоном — Я твой отец. Я-ошалело — Откуда ты… Папа-усмехаясь — Ороро и Мистик еще те сплетницы. Все уже знают, а я узнал последним.» А скорее всего будет вот так… « Я — Я твой сын. Папа — Я не верю тебе. И вообще, я тебя недолюбливаю. » Ртуть мрачно метнул не в чем не повинную бутылку в стену и глубоко задумался, уставившись в потолок. Эрик, решивший остаться ненадолго в школе, отчего-то считал, что смотреть в потолок крайне глупо, но Ртуть думал иначе.  — Папа… — Питер покатал на языке это непривычное слово — Пап… Я же твой сын, ты хоть знаешь про это, нет? Вопрос молча повис в воздухе, зная, что ответа не будет.

***

       Снова и снова… Кошмары, крики во сне, беспорядочные метания по горячей кровати и жуткий страх, смешанный с невыносимой болью в душе. Я буду тебя защищать. Неужели ты думаешь, что пока я рядом, с тобой что-то случится? Случилось, черт возьми. Эрик вновь просыпается от очередного кошмара и сначала тупо глядит в белую, ровную, неметаллическую стену. Сначала кажется, что ничего не произошло, что все в порядке, не было Апокалипсиса, непривычной лысины Чарльза и он все еще в ставшей такой родной Польше. А потом всегда приходит озарение. Он тут. В родном доме бывшего друга (или бывшего врага и нового друга?), где каждый одаренный ребенок смотрит на него с нескрываемым ужасом и неким презрением во взгляде. Она тоже была одаренной. Не такой, как все остальные. Она любила оленей и белок. Он не хотел, что бы все вот так вот закончилось. Как он мог это допустить? Почему он не ушел раньше? Это наш дом, это дом нашей дочери. А жена… Если бы она осталась жива вместе с крохотной, никак не заслужившей такой смерти, маленькой Ниной… Конечно, Эрик горячо любил ее, но все же его любовь к ней была сравнима с пламенем походного костра, в то время как почти тоже чувство к дочери соизмеримо было с огненным жаром извергающегося вулкана. Десять лет он прожил в мире и согласии. И вдруг… ТЫ ЭТОГО ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ?! Все что у него осталось, все о чем он мог сожалеть — маленький вычурный медальон. И все. Во всяком случае пока. Ведь можно еще уйти, завести новую семью… Если получится. А если снова… Эрик решительно не знал, что теперь ему делать. Он медленно сел, встряхнулся, изгоняя из сознания остатки сна — хватит с него этих кошмаров — и нерешительно встал. Сходить, что ли, покушать. Ага, и отравиться. Невесело усмехнувшись собственной не смешной шутке, Леншерр кое-как побрел к двери, лбом открыл ее и потерянно отправился в сторону кухни.

***

Ртуть потянулся за следующим бутербродом, не вставая со стула. Стол, где возлежал вожделенный кусок хлеба с маслом, помидором, сыром и огурцом, стоял в отдалении от стула, которого Питеру было лень — да и напряжно это — пододвигать поближе. Внезапно дверь — полвторого ночи, полная темнота, тишина — с грохотом распахнулась, с треском врезавшись в стену. От неожиданности Питер дернулся и с еще большим грохотом рухнул на пол.  — Что? — недоуменно раздалось от двери. Эрика уже ничем не испугаешь. Вообще любого, кто в тяжелой стадии депрессии, трудно чем-то испугать… Питер с тихим стоном потирал ушибленное правое ребро. Нога, и без того вся поломанная, взвыла невыносимой болью. Ярко вспыхнул свет — немного удивленный Эрик нажал на выключатель и с неким даже интересом в усталых, серых, как металл и красных от хронического недосыпа, холодных глазах рассматривал серебряного скоростного парня. Ах да. Тот самый. Я пришел ради семьи  — Ах, это ты, клептоман… — голос Леншерра холоден и равнодушен -Что ты тут делаешь?  — Лежу. — огрызнулся Ртуть, с ужасом понимая, что не может встать без посторонней помощи. Но разве врожденная гордость позволит ему это сказать? — А вообще, я ел. И ты бы шел, куда шел, а не разглядывал меня. Эрик моргнул. За те жалкие три недели, что он тут провел, он успел заметить, что в школе его боялись до необоснованного панического состояния все, кроме верного лысого (!) Чарльза, синей и прекрасной Рейвен, изредка приезжавшей Мойры — ЦРУ не испугаешь такой мелочью, как главный террорист мира — и вот этого самого странного парня с большими черными глазами. Где-то он эти самые большие влажные глаза черного как ночь цвета уже видел… -Я тоже шел поесть. — бесстрастно говорит Эрик — Не помешаю? Ртуть беспомощно моргает. Сломанную ногу похоже заклинило, обмякшей тряпочкой она лежит на холодном гладком полу и отчаянно болит. Может все же попросить помочь Эрика? Он же его отец все-таки. «По твоей вине он не знает этого — безжалостно напомнил себе Питер и попытался встать. Не получилось. — Вот и терпи теперь.» Но Леншерр уже сам заметил тщетные потуги Ртути и безучастно спросил:  — Помочь? Алая краска залила щеки Питера. Неловко как-то ему стало в этот момент.  — Я сам! — гордо отрезал он и схватился правой рукой за краешек стола. « Мальчишка — с иронией, понятной только ему, подумал он — Как не понимает, я же хочу помочь… Ах да, я же суровый террорист мира…» Отчего-то ему стало еще грустней и он отвернулся от Питера, занявшись изготовлением бутерброда. Итак, сначала режем хлеб, кладем сверху кусочек масла, помидорчика и… Сзади раздался грохот. Эрик незамедлительно дернулся от неожиданности и рывком обернулся. На полу лежал Питер и потирая локоть, мрачно смотрел в потолок. « Отвратительно — вскипел Эрик — Смотреть в потолок глупо!»  — Может все-таки помочь? — почти равнодушно спрашивает он, забавный воришка немного рассмешил его — Подать руку, что ли?  — Я сказал: я сам справлюсь! — рассерженно заявил непримиримый Питер и тут же рука, на которую он всем телом упирался, вдруг подломилась и гордый клептоман рухнул на твердый пол. Эрик тяжело вздохнул и протянул ему руку. « Не возьмет — вообще разговаривать с ним перестану — твердо решил он — Тоже мне, гордец!» Одно мгновение Ртуть молча смотрел на ладонь отца, так равнодушно протянутую ему в помощь. Когда и кто ему помогал в последний раз? Питер не мог вспомнить — лишь смотрел на руку отца и никак не мог справиться с собой. Сердце громко забилось в груди. ушам вдруг стало горячо. Скажи ему. Скажи сейчас.  — Спасибо. — выдавил из себя Питер и схватив руку помощи, кое-как сумел подтянуться и вернуться на свой стул. С наслаждением он вытянул немилосердно нывшию ногу вперед и испустил короткий тихий стон. Как же все-таки хорошо!  — Болит? — безразлично поинтересовался Эрик, нарезая себе сыр. Ртуть уловил его равнодушие и мрачно посмотрел на отца исподлобья. Серебристая челка упала ему на черные глаза и вид у него стал как у разгневанного воробья. Скажи ему, скажи пока не поздно!  — А тебе-то что? — сумрачно осведомился он и отправил в рот пол бутерброда.  — Просто интересно. — пожал плечами Эрик и отправил в сторону мальчишки острый взгляд серых глаз — Твоя мать — он произносит это слова сухим, почти безразличным тоном — Наверное, жутко перепугалась.  — Ну да… — Ртуть чуть не поперхнулся бутербродом, но все же сумел взять себя в руки — Жуть как орала. Ну, я не слышал, конечно, ее вопли, но вот ее письмо… Кое-как ей объяснил, что я герой и что меня надо хвалить, а не орать. Эрик улыбнулся самым краешком тонких бледных губ и откусив от своего бутерброда, без особого интереса спросил:  — А отец, наверное, сразу понял, что ты герой и хвалил тебя в письме?  — У меня не было отца. — Ртуть отвел в сторону большие черные глаза. Скажи ему, кто я. Сейчас же!  — Куда же он делся? — Эрик садится на стул напротив и с легким удивлением осматривает воришку, задержав свой взгляд на его вроде таких знакомых черных влажных глазах — Ушел? Ртуть помялся и кое-как выдавил из себя совсем не то, что нужно было сказать:  — Ну вроде того. Точнее, это мать от него ушла, испугалась… Эрик неожиданно вспомнил слова, брошенные вскользь Питером еще в Пентагоне. Ну… Моя мать знала чувака, который управлял металлом. Интересно, что это за чувак. Эрик вдруг почувствовал к нему необъяснимую неприязнь — как можно бросить свою же семью? Вот если ее всю сразит проклятая стрела…  — Он был мутант? — Эрик намазывал новый вкусный бутерброд.  — Ага. Но толку от него, что он мутант? — Питер чувствует, что снова говорит совсем не то, что хочет, что надо сказать — Он все равно меня даже не разу не видел. Я рос безотцовщиной, но и в этом есть свои плюсы… — он неуверенно хмыкает и откусывает огромный кусок от своей еды, надеясь хоть ненадолго себя заткнуть.  — Интересно, какие же это плюсы. — Эрику вдруг вспомнилось собственное, местами не такое уж радостное детство и ему стало как-то тоскливо на душе. Ртуть с усилием проглатывает свой кусок, даже видно как по его хрупкому, нежному горлу скатывается большой ком. Немного мнется, смотрит в потолок и неуверенно отвечает своему отцу:  — Ну… От камней хорошо уворачиваюсь. Вдруг запахло грозой. Эрик мрачно хмурится и голосом, не предвещавшим никому ничего хорошего., грозно спрашивает:  — Каких камней? Ртуть ясно почувствовал, что сказал явно лишнее, но исправить уже ничего нельзя. Он поежился, словно от холода, откусывая от нового бутерброда. Скажи ему, идиот, скажи! Ну же!  — Ну в десять лет — начинает он путано и сбивчиво объяснять — У меня начали седеть волосы. Мать сдуру повела меня к врачу, а тот сказал… Он пьяный был, так что… Короче, он сказал, что я генетический мусор. А там в кабинете был еще и… Хулиган, короче, один… Он засмеялся, а потом, когда я пошел гулять, он со своей шайкой решил надо мной поиздеваться… И стал бросать в меня камешки. Я уворачивался. Эх, — он откинулся на спинку стула, зажмуривая глаза и со сладкой тоской вспоминая родной город, откуда из-за его способностей, пришлось уехать в спешке — Жаль, что я тогда не умел так бегать… Сначала почему-то волосы поседели, а потом уже… Он осторожно приоткрыл черные глаза, настороженно вглядываясь в замершего отца. Тот явно был возмущен поступком неизвестных ему хулиганов, серые глаза сияли металлическим ледяным блеском, лицо побелело, тонкие губы сжались в одну линию. Говори ему, живо! Ну, не трусь! Скажи ему, скажи!  — Ладно, — проскрипел Эрик, с невероятным трудом пытаясь успокоиться. Что еще нервничать из-за какого-то мальчишки, шаловливого клептомана? и без него стресса в его жизни сполна хватает… Но отчего-то он не успокаивался, с неожиданным сочувствием в начинавшем немного теплеть взгляде всматриваясь в казалось, такого невозмутимого с виду мальчишку с встрепанными серебряными волосами. Он не поддался страху — а веь мог перекрасить их в другойнормальный цвет… Терпел все « камни », справился с комплексами и сидит такой, смешной и немного нервный, сидит и поедает очередной бутерброд… Эрик тяжело вздохнул и неожиданно для самого себя стал смотреть в потолок.  — А твой отец… — спросил он после недолгого молчания — Что-то о нем тебя известно? Ртуть поперхнулся, закашлялся, смутился, покраснел, проглотил остатки бутерброда и внезапно помрачнел.  — Я узнал, кто он в шестнадцать лет. — с грустным вздохом признался он — мать так вопила, объясняя мне, кто он… И… Даже знал где он жил… И… Три слова. Скажи ему, немедленно!  — Ты ему сказал? — Эрик уже с деланным равнодушием внимательно рассматривает мельчайшие трещинки на потолке — Что ты его отпрыск? « Я пытаюсь, но я боюсь!!! — беззвучно кричал ему Питер, чувствуя тугой комок в горле — Ты, ты, ты мой отец!»  — Нет, не сказал. — Ртуть вновь отводит черные серьезные глаза в сторону и как-то придавливается невидимым душевным грузом — У него там… Была семья. Жена. Д… Другой ребенок. Эрик почувствовал уже знакомую,слишком знакомую боль с левой стороны груди. Но не только от родных недосягаемых слов, но и от горячего сочувствия к мальчишке! Каково жить, зная, что твой отец счастлив вместе с другой семьей, другим ребенком, а ты так и растешь безотцовщиной, незаконнорожденным бастардом в другой семьей, да еще с пьющей матерью? А этот забавный воришка держится и вроде даже веселый, во всяком случае при людях. А тут, на кухне, поедая кривоватые бутерброды, сидя с Магнито, главным террористом мира…  — А еще он… — Ртуть слегка мнется, словно раздумывая, следует ли говорить про это ему, не такому уж и знакомому мужчине — Он преступник. Бандит… Э… Террорист. Эрик поперхнулся и с утроенной жалостью воззрился на юного клептомана. Внезапно мальчишка резко вскинулся и ярко сверкнув черными глазищами, гневно заявил:  — И не надо меня жалеть! Эрик еще раз поперхнулся, зачем-то покраснел и смущенно ответил:  — Не жалею я тебя, успокойся…э... Питер. Питер побелел от непонятного ему сильного чувства — отец назвал его по имени! — и задумчиво уставился в потолок. Ну же, теперь самое время. Скажи ему, скажи! Эрик дожевал бутерброд, встал и неохотно попрощался:  — Ну… Спокойной ночи. Он стал из-за стула и, слегка пошатываясь, отправился к двери. Ртуть с ужасом и отчаяньем смотрел ему вслед, не решаясь, все еще не решаясь крикнуть ему… Скажи ему, скажи же! Дверь захлопнулась. Так захлопывается мышеловка… Ртуть зажмурился от боли.

***

А Эрик спал без снов…