Рыбы в воде

Арсению тридцать три, а Антону двадцать пять, но в родном городе они чувствуют себя гребаными школьниками. Антон, конечно, утверждает, что лично он чувствует себя тайным агентом и никем другим, но Арс приводит довод, аргументный аргумент, который Шастуну нечем крыть: — Тайные агенты не ждут, когда мама уйдет в магазин, чтоб потрахаться. Антон смеется, фыркает и закрывает лицо ладонями, потому что это правда, и именно так делают они с Арсением. Это глупо, немножко стыдно и напоминает обоим школьные годы, но, черт возьми, в этом есть свой шарм. Жаркое липкое лето опустилось на Питер, и в их городе жарко тоже, но из двух зол они решают выбрать если не меньшее, то хотя бы более родное. И для Арсения более родное тоже, хоть Антон и думает, что тот прикипел к Питеру сильнее и хотел бы провести отпуск там. Это не так. Солнце палит, распахнутое окно помогает не слишком сильно; Арсений прикрывает его без особого сожаления и как следует задергивает шторы, потому что, ох, его мать ушла в магазин, а в доме прямо напротив наверняка живут очень глазастые и разговорчивые люди. Антон хорошо помнит, как в детстве слышал от местных скамеечных бабок «девок водит, наркоман, мать бы пожалел» в адрес подростка Арса, а потом и в свой собственный. Сейчас никакие сомнительные слухи никому из них не нужны, и меньше всего на свете они хотят доставлять неудобство матерям, которым в этом дворе еще жить. Арс очень радуется порой, что ни его мать, ни соседские бабули не могут увидеть, что пишут про него и Антона в интернете. Так что Арсений закрывает шторы — от греха подальше, — и только после этого Антон наклоняет голову, чтобы получить от него поцелуй: короткое, легкое касание губ, довольный смешок и до одури мягкая улыбка. Антон не очень любит целоваться, чаще он просто позволяет поцеловать себя, но иногда у него бывают особые дни, в которые он лезет к Арсению с бесконечными телячьими нежностями. Однажды Арс хочет отследить, не раз ли в месяц случается такое с Антоном, и пытается на эту тему пошутить, но Шастун награждает его таким взглядом, что он затыкается раз и навсегда и берет, когда дают. Как бы это ни звучало. Арс щекотно целует Антона под ухо и посмеивается от того, как тот жмурится и наклоняет голову, но все это несерьезно, и время не резиновое. Следующий их поцелуй — черт знает какой по счету — уже взрослый, глубокий и откровенный: Арсений обхватывает челюсть Шастуна пальцами, не позволяя отстраниться слишком быстро, и сминает его губы чувственно, многообещающе. Они раздеваются. Арсений рад, что на Антоне одна из его глубокомысленных черно-белых футболок, потому что с рубашкой они бы застряли на два часа: «аккуратнее расстегивай, едрить твою налево, пришивать ты будешь, ой все, дай сюда, сам сделаю». Как ни странно, в такие моменты романтика никуда не уходит. В конце концов, именно такого Антона Арс знает всю жизнь. И любит. Это важно. Разобрать диван никто не удосужился, но Арс не находит это проблемой: он садится, чуть откидываясь на диванные подушки, и без лишних слов тянет Антона к себе на колени. Тот чуть кривится для приличия, но вообще-то не возражает — любит, когда так, когда может контролировать все сам. Арсению не слишком принципиально. Чаще всего ему вообще все равно, что там дальше, когда Антон оказывается перед ним таким, как сейчас: обнаженным, разгоряченным и чертовски красивым. Арс трогает, гладит его везде, где только может, подготавливая неторопливo, медленно и едва не лениво двигая пальцами между худых ног Антона. Он всегда делает так, расслабляет Антона до того состояния, когда тот уже совсем никакой: смотрит осоловелыми глазами и через силу просит остановиться, потому что «ох блять, еще немного, и со своим стояком будешь сам разбираться...». «А-арс!..» Шастун отзывчивый к прикосновениям и очень падкий на ласку, трогательно подрагивает и тихонько скулит с таким невинным лицом, словно все это у них в первый раз, и Арс чувствует себя едва не растлителем. Ему хочется заобнимать, зацеловать и заласкать Антона до смерти, дать ему всю-всю нежность, но в то же время... нагнуть его, как в какой-то нибудь третьесортной порнушке, и оттрахать так, чтобы сорвал голос, стер колени и локти, а потом еще неделю ходил и ныл — это тоже неплохо. Очень, очень хорошо. Антон льнет к Арсу, цепляется за его плечи и жмурится, кусает губы и шумно выдыхает где-то над ухом, разгоняя мурашки по всему телу. Он двигает бедрами, а Арсений двигает пальцами, смотрит на него до неприличия пристально, до невозможности жадно. Все это просто охуенно, и в конце концов Антон хрипло просит: «Арс», и Арс точно знает, что это значит. — Сука, — на выдохе шипит Шастун, чувствуя его в себе; запрокидывает голову и дышит глубоко, прикусывает нижнюю губу. Арс продолжает гладить его по бедрам, по бокам и спине, ласкает его, делая лучше, делая хорошо. Антон размеренно двигается на нем, принимая в себя, держась за плечи Арсения и за спинку дивана. Он стонет сладко — так слышится Арсу. Они трахаются на том самом диване, где много лет назад разглядывали книжки про динозавров, и все это кажется отчего-то немного неправильным, но не для Арсения. Он думает, что именно так и должно быть, не видит других вариантов — и не хочет видеть. Шаст не думает об этом вообще. Приподнявшись, он облизывает губы и пихает диванные подушки на пол, освобождает чуть больше места для них двоих. Арсений помогает Антону, а затем прижимает его к себе и роняет на спину, накрывает собой, и Антон раздвигает ноги. Как же горячо это звучит в голове Арсения. Шастун не очень любит эту миссионерскую позу, но сейчас почему-то не против. Чаще он шутит, что так трахаться — «только с выключенным светом и под одеялом», но Арсению нравится. Он гребаный кинестетик и любит, когда Антон обхватывает его руками, ногами, любит прижиматься к нему всем телом, и когда они могут свободно целовать друг друга в шею, плечи и в губы. Диван охренеть как скрипит — что еще ему остается? — и Антон стонет под Арсом не в такт этому. Слух Арсению не режет: он и сам стонет, уткнувшись в изгиб шеи Шастуна с блаженным лицом. Арс двигается в нем быстро, толкается резко и глубоко, и Антон выгибается, подхватывая ритм, и отдается. Когда они заканчивают, то идут в душ по очереди (с параметрами Антона и его неловкостью в скользкой ванне быть вместе — опасно), а потом садятся к вновь распахнутому окну. Незаметный ветерок едва ощутимо лижет влажные волосы, и жизнь становится лучше. Арсений сидит на подоконнике, и ветки тополя едва не лезут в комнату, но ему, конечно, хочется коснуться самой дальней. Ухватившись за раму, он тянется назад себя слишком сильно, и тогда Антон звонко хлопает его по бедру. — Ай, — реагирует Арс, вернувшись в комнату. Шастун хмыкает, но ладонь с его ноги не убирает. — Свалишься — я не попрусь тебя собирать, пять этажей пешком мне жарко и лень. Арс закатывает глаза, улыбаясь. Антон придвигает свой стул ближе к окну и ложится головой на теплый подоконник, закрывает глаза и просто греется под лучами солнца. Не так уж ему и жарко, думает Арсений, но больше из окна вылезти не пытается. Лениво опираясь плечом о стену, он смотрит на Антона. Арс не знает, красивый ли Шастун на самом деле, золотое сечение и все вот это, но для него — красивый. Особенно сейчас, когда Антон просто лежит здесь, умиротворенный и совершенно довольный, и его лицо заливает яркий солнечный свет, заставляя жмуриться легонько и отбрасывая тень ресниц на щеки. Арс помнит, что у них уже был похожий момент в этой самой комнате, но тогда Антон злился на него и огрызался. Теперь все иначе. Они совсем другие, и в кои-то веки это звучит без сожаления в голове Арсения. Он начинает думать, что Антон задремал, но тот подает признаки жизни, и Арс торопливо отводит взгляд — так, будто не любовался им все это время. — Арс, — тянет Шастун, поднимая голову. — А где мой динозавр? Ну, тот. — Тот?.. — не понимает он. — А, тот. Я его сжег. Антон смотрит на него большими глазами, и Арсений держит лицо, но слишком быстро расплывается в невольной улыбке. Шаст смеется и пихает его в колено: «иди ты лесом!» — Где был — там и есть, в шкафу валяется, чего пристал? — Какой ты резкий, Арсений, фанаткам так же отвечаешь? Арс хочет выдать что-то сверх-остроумное, а еще очень интеллигентное, чтобы утереть Антону нос, но его мозг, кажется, уже расплавился от жары. Он не придумывает ничего лучше, чем долго смотреть на Шастуна пытливым взглядом, а затем вдруг дернуться к его ребрам и распустить свои шаловливые ручонки. Антон орет и смеется так, что дети во дворе останавливают игру и дружно таращатся в их окно — щекотки он боится сильнее, чем смерти. — Придурок, блин, отсоси, — нервно посмеивается Шастун, утирая выступившие слезы, и Арс, вопреки всем канонам, даже не шутит про «отсосать». Какие уж тут шутки. Антон слабо лягает его по лодыжке, но Арс больше не ведется, и тогда Шастун успокаивается. — Знаешь, все-таки хорошо, что мы вместе. — Да, неплохо получилось. Они улыбаются друг другу забавными маленькими улыбками, а потом Антон опускает голову на подоконник и снова закрывает глаза. Арсений смотрит на него, а затем переводит взгляд за окно — туда, где двор, словно в снегу, весь в тополином пухе. Пух залетает и в комнату, но Арсу так все равно. Он прикрывает глаза и совсем легко касается руки Антона, и тот невесомо ведет кончиками пальцев по его запястью. Арсению тридцать три, Антону двадцать пять, и все наконец на своих местах.