Шахтёр

      В общей сумме я поспал час после того, как очнулся от обморока. Пауль ещё несколько раз дал мне лекарство и уже к вечеру самочувствие заметно улучшилось. Я твёрдо решил в ближайшие дни сходить в больницу, так как очевидно, что обмороки при малейших эмоциональных нагрузках - это не хорошо. У парней был довольно мрачный вид. Они пару раз странно переглянулись и в мою голову закралась мысль, что эти двое сговорились, пока я спал. Учитывая сложившуюся ситуацию - нетрудно было предположить, что их "заговор" касается меня и Якоба. Память услужливо подкинула омрачённое и почти злое лицо Тилля в момент, когда тот узнал про моего достопочтенного папашу. Я поморщился. Вся эта ситуация как-то резко перестала меня пугать, но вызывала отвращение. Сейчас хотелось одного - чтобы все внезапно забыли про этого ублюдка и перестали суетиться вокруг меня. Пока я шёл на кухню, чтобы сообразить нехитрый ужин на троих - Пауль три раза предложил свою помощь, а Тилль норовил придержать за локоть, как будто я был готов шлёпнуться на пол без чувств во второй раз. Я прекрасно понимал, что это проявление их любви и заботы, но в некоторые моменты хочется обособиться и побыть в одиночестве, чтобы в относительном покое дать анализ событиям, найти решение или просто сосредоточиться и устранить разлад в себе. А сейчас мне было, что обдумать. Не из-за обилия и разнообразия событий (чего, собственно говоря, не наблюдалось вовсе), а из-за подспудного ощущения некоторой несуразности. Как будто неправильно сложившийся пазл. Допустим, обморок - лишь проявление переутомления. Но чем объяснить страх, я бы даже сказал - животный ужас, при виде сгорбленного старика у перехода? Так ли меня пугал конкретный человек или страх был аморфным, как боязнь темноты или глубины? В моей жизни были моменты, о которых я вспоминаю если не с содроганием, то с закостенелой тревогой.       Это был последний курс института, близились экзамены. Я, ощущая свою ответственность перед семьёй, учился денно и нощно как проклятый. Спал от силы часа три, чаще не спал вовсе, перебиваясь дешёвым кофе и редкими перекусами на скудную стипендию. Как меня после этого вообще не отвратило от кофе на всю оставшуюся жизнь - загадка. В итоге сессию я сдал на отлично, диплом защитил столь же успешно, но стоило мне это дорого. Оставшийся месяц лета я провёл в состоянии полуприпадка. Периферийным зрением нередко замечал какие-то чёрные фигуры, иногда они появлялись, когда я быстро переводил взгляд с одного объекта на другой - тогда эти "тени" стремительно ныряли мне за спину. Большую часть времени я сидел на кровати спиной к стене или жался в углу, вцепившись одной рукой себе в волосы, а другой в левый бок, иногда так сильно сжимая пальцами кожу, что надолго оставались кровоподтёки по форме подушечек пальцев. Вскоре эти следы сменили глубокие полукружия ногтей, которые я не стриг весь тот месяц, что подпирал спиной стены. Если удавалось хоть немного прийти в себя - я ел, пил воду из-под крана и справлял нужду, впрочем, не всегда успевая дойти до туалета. Во что превратилась после этого съёмная квартира - говорить не приходится... Пытаясь же утолить голод, я просто хватал то, что находил на кухне. В конце месяца я исступлённо жевал какую-то крупу, ссыпая её из пачки прямо в рот. Судя по запаху и вкусу - она давно уже в этой пачке спрела, от неё шёл тлетворно-кислый запах плесени. Меня спасло лишь то, что квартира была не моя, а за август я не заплатил ни в начале, ни в конце месяца. Однажды хозяин пришёл меня навестить и узнать, отчего вдруг я, всегда исполнительный и вежливый съёмщик, проигнорировал день оплаты жилья. Герр Юрген нашёл меня в крайне плачевном состоянии, не на шутку перепугался и в срочном порядке отвёз в больницу. Провалялся я там ещё два месяца, за которые платил всё тот же добряк Юрген и вышел с изрядно подорванным здоровьем. Несмотря на это я, со своим новым дипломом, который ещё пах типографской краской и с трудом открывался, быстро нашёл работу в офисе и уже с первой зарплаты был готов вернуть своему спасителю весь долг. Но герр Юрген и слышать ничего не хотел про деньги - только тепло потрепал меня по плечу и попросил больше не доводить себя до такого морального, эмоционального и физического истощения. Ни мама, ни сестра об этом происшествии не узнали - пришлось соврать, что всё это время я был занят учёбой, а после поиском работы и потому написал домой с большим опозданием. Мне поверили, но после писали в два раза чаще, очевидно проверяя, всё ли со мной в порядке.       Теперь же чёрная сгорбленная фигура старого мерзавца напомнила о тех днях также ярко, как удар арматуры по затылку. Мозг узнал Якоба быстрее, чем я смог это осознать и потому один страх наложился на другой - более старый: поздний вечер, тьма за окном, неверный грязно-жёлтый свет единственной лампочки в тесной комнатушке деревенской кухни, пьяный дядя со страшными угрозами дрожащей от испуга беззащитной женщине с малышом на руках.       От двух самых мерзких воспоминаний меня пробила крупная дрожь. Часть кофе выплеснулась из турки, которую я только что снял с плиты, на пол. Тилль тут же подлетел ко мне, аккуратно забрал турку и поставил на обеденный стол.       - Риша, не надо геройствовать. Если ты себя плохо чувствуешь - приляг. Я всё сделаю сам.       Я разозлился. Забота - это хорошо, но назойливое опекание вызывало лишь досаду.       - Тилль, не мельтеши. Сядь. Я просто задумался и обжёгся. Вашими стараниями я прекрасно себя чувствую. Всё хорошо, - я перешёл на уговоры, поскольку выражать гнев, пусть и незначительный, было глупо и неуместно.       Тилль сел обратно, но ни он, ни Пауль не спускали с меня глаз. Нянечки. Впрочем и суетиться перестали, позволив мне взяться за приготовление ужина без всяких помех.       Вскоре мы втроём сидели за столом и уминали омлет с сосисками и овощами. Ели молча, каждый погружённый в свои мысли. Я думал о том, как всё-таки нелепа моя жизнь. Будучи давно взрослым сформировавшимся человеком, я по-прежнему испытывал эмоции, больше подходящие подростку, говорил совершенно неуместные вещи, строил зыбкие планы и откровенно валял дурака. Оплата маминого лечения, образования сестры, работа, настоящая зарплата, повышение - всё это, казалось бы, можно считать признаками взрослой жизни, но что-то всё равно возвращало меня в бессознательную инфантильность. Быть может так сказывалось отсутствие нормального детства.       И всё было как-то слишком быстро. Раньше жизнь была такой размеренной и понятной, хоть и видел я в ней больше плохого, нежели хорошего, а теперь... Откровенно говоря, я полагал, что для длительных отношений нужна долгая прелюдия, что для доверия нужно больше причин. Оказалось же, что можно почувствовать романтическую привязанность сразу после знакомства, и пусть до этого я влюблялся только в женщин... Также оказалось, что можно начать доверять довольно неприятные секреты уже через две недели общения. А трахаться меньше, чем через месяц. Впрочем тот же Пауль тащил в свою постель девушек в первый день знакомства. Мне только оставалось удивляться, что со всеми своими бывшими пассиями этот очаровательный негодяй умудрялся оставаться в почти дружеских отношениях.       Но какие громкие слова я уже высказал Тиллю! Признание в вечной любви, ну надо же. Почти обет верности. Я уже представляю - вот мы в церкви, Тилль почему-то выглядит несколько напыщенным и ему совершенно не идёт английский сюртук и пышная белая бутоньерка, я же в белом платье с фатой держу букет лилий и улыбаюсь глупо-торжественно. Согласен ли ты, пока смерть не разлучит вас, всегда быть ему верным?       - Риш, можно я у тебя останусь? - Тилль отодвинул пустую тарелку и скрестил перед собой кисти рук.       Я встрепенулся. Вообще-то присутствие Тилля помогло бы мне отвлечься. Да и обсудить то, что сегодня произошло тоже хотелось бы. И именно с ним. Его перманентная грусть и сосредоточенность располагали к долгим беседам о серьёзных вещах. Хотя серьёзных ли? Больше походило на толчение воды в ступе.       - Разумеется, - я потыкал вилкой в остатки омлета, выуживая кусочки помидора.       - А я, пожалуй, пойду. Вы тут и без меня прекрасно справитесь, - Пауль встал из-за стола, взял тарелку и понёс её к раковине, - Ты только перед сном ещё раз ту штуку выпей, ладно? Хорошо, что она оказалась в твоей аптечке.       - Действительно хорошо. Обязательно выпью перед сном, - я улыбнулся в тарелку. Эти люди точно не оставят меня в трудную минуту. Одиночество плохо тем, что в таком обособленном состоянии значительно понижаются шансы на выживание.       Вскоре Пауль ушёл. Вообще, стоило отметить, что таким серьёзным и сосредоточенным я его не видел даже на работе, когда выдавались особенно напряжённые дни. Он всегда находил повод для шутки, почти не переставал улыбаться - эта неувядающая улыбка таилась в уголках его беспокойного рта даже в редкие минуты покоя. Сейчас же он покинул квартиру с видом полководца, готовящегося к бою. Это почти пугало.       Тилль вышел ко мне в коридор, где я остался стоять, после того, как проводил Пауля. Взгляд его выражал смесь настороженности и любопытства, жесты рук выдавали нерешительность.       - Что будем делать?       - Планирую лечь спать. С этим обмороком весь день псу под хвост. А завтра на работу. Ты выходной?       Тилль сдержанно кивнул. Было совершенно очевидно, что он испытывает неловкость. Правда, я пока не понимал, почему.       - Что-то не так?       - Я навязался на ночёвку. Даже не спросил, хочешь ли ты этого.       Меня разрывало между желанием засмеяться и стукнуть этого идиота.       - Давай проясним один момент, - после этой фразы Тилль сильно напрягся, - Ты спросил разрешения остаться и я это разрешение дал...       - Часто это бывает обыкновенной вежливостью, - договорить мне не дали.       - Дослушай. Это было не вежливостью, а моим искренним желанием остаться с тобой. Я за неделю твоего отсутствия извертелся на пупе в ожидании хоть какой-то весточки...       - Прости...       - Да блять... Я не виню тебя, мы этот момент уже обсудили. Дай договорить!, - я коротко хохотнул и продолжил, - Я по тебе соскучился. Я действительно рад твоей компании.       - Хорошо. Я понял, - наконец, Тилль улыбнулся.       - И ещё. Вот ты говоришь, что моё согласие на твою ночёвку могло быть всего лишь актом вежливости... То есть прошлой ночью я свою задницу тоже из вежливости подставил? Чтобы ты не грустил?       Линдеманн заржал. Именно что заржал, как чёртов конь. Я даже вздрогнул. Но смех оказался заразительным.       - Хорошо, ты меня полностью убедил, что дело не в вежливости, - похихикивая подытожил он. Я, продолжая улыбаться, кивнул.       Памятуя о наставлениях Пауля, я снова выпил успокоительное и пошёл в спальню, утянув Тилля с собой. Там я дал ему всё ту же сменную футболку, мягкие домашние штаны, после чего переоделся сам и лёг, освобождая побольше места габаритному другу. Вскоре я почувствовал близость сна и, широко зевнув, подобрался поближе к уже сомлевшему Тиллю. День выдался насыщенным, хоть и бестолковым. Обдумать нужно многое, но Скарлетт О'Хара права - я подумаю об этом завтра.