Багрянцевая судьба

      Северное Племя Воды было полностью поглощено в работу по укреплению своих позиций от надвигающейся угрозы из Страны Огня. Все маги были задействованы в создании Великой Стены изо льда и защитных заклинаний. Почему-то они все рьяно верили, что именно обычаи и устои, оставшиеся от их предков, помогут против безудержной и обжигающей стихии огня. У меня была небольшая семья — высокий статный отец с длинными прямыми волосами, у которого были две тоненькие жёсткие косички за правым ухом и всегда грозный и строгий вид, все время проводил на специальных миссиях, которые выдавал сам вождь племени; мать, что постоянно меня попрекала за невнимательность, но с нежностью, положенной только ей одной, рассказывала мне сказки на ночь и учила всему, что только сама знала и что могла запомнить моя крошечная головка. Оба они были магами и из-за этого, мое детство было очень раскромсанным: иногда, на месяц, а может и больше, меня отводили к бабушке, которая, к слову, была слепа от возраста, но всегда любила свою внучку, могло статься и так, что я некоторое время жила у соседки Лины. Мне было тогда пять лет. Именно в то время моя мама, оставив на мне маленький кричащий комочек, ушла в мир иной. Этим, для меня тогда тяжелым свёртком, оказалась маленькая сестричка. Отец мой, всегда любивший свою жену, пропадал на своей работе неделями, в редких случаях оставаясь ночевать дома и всегда принося с собой деньги. Наши с маленьким кареглазым младенцем судьбы крепко легли на бабушку. Было тяжело. Но свою любимую бабушку Кори я любила ещё больше, не щадя при этом свой детский позвоночник и поясницу. Редко, совсем редко мне удавалось ненадолго выходить на улицу и гулять с местными детишками: что там, это было либо в предобеденный час, когда засыпала сестрица, либо в вечерний, когда к нам, ненадолго наведывалась соседка, при этом заменяя меня на посту. Лина, высокая шатенка с необычайно лазурными глазами, в свою очередь, всегда приносила что-нибудь сладкое и обычно на этот счёт имела привычку причитать наша смотрительница, всплёскивая руками и говоря своё любимое: «Избалуешь!» В свою очередь соседка смущённо улыбалась и всё-таки протягивала руку с такими прекрасными угощениями на свете. Мои потуги выхода на улицу вскоре приобрели новый свет и совсем быстро после смерти матери, Кори, когда спала моя маленькая сестра, начала учить грамоте. Алфавит и счёт я выучила ещё года в три, но взяла перо и чернила лишь совсем недавно, выходя на улицу уже в особые для того дни. Обычно тогда я все время была не одна, а с Линой, все время останавливающейся, чтобы поговорить с другими её знакомыми. Учить меня чему-то глобальному никто не собирался, ведь все знания о письме, что были в голове у бабушки и соседки, канули в бытие и многому меня обучить так и не смогли. Впрочем, я тоже особо и не расстраивалась, ведь таков закон всего Племени Воды: «Женщины должны сидеть у очага, сохранять спокойствие своих детей и любить мужа». Как бы просто это правило не звучало, но мне было обидно за себя и свою свободу, насколько это могло обидеть пятилетнего ребёнка. Было грустно осознавать, что через десять лет я стану женой какого-нибудь местного напыщенного медведепса и от одной только мысли об этом в горле зарождался какой-то противный, липкий и совсем горький ком обиды. Но самое грустное было то, что со смертью своей матери мне было не с кем поделиться этими мыслями. Любая оговорка, намёк или просто беседа о подобных вещах всегда вызывали у взрослых странные взгляды; некогда сверкающие искорками от веселья глаза отчего-то тускнели, будто я всковырнула старые болячки. Дети же, после того, как Кори взялась меня обучать, смотрели на меня как-то по-другому, так, что-либо мне становилось стыдно и хотелось провалиться под землю, либо просто было больно от осознания одиночества среди сверстников.

***

      В тот день Лина взяла меня на рынок, ведь так проще было выторговать у местных торговцев скидку. Бесконечные прилавки пестрили своим разнообразием и, пускай продукты были покрыты тонким слоем инея, они все равно рано или поздно находили себе покупателя. Среди этих небольших корабликов, мы были океанской водой, каплей в море: настолько огромным мне казалась жизнь в воскресные дни. Помню, как тогда впервые соседка резко отпустила мою ладонь, а потом сжала с новой силой. Я, не понимая, в чем же причина, подняла голову и увидела своего отца. В моей жизни он появлялся настолько редко, что иногда я забывала какие на ощупь его тоненькие косички, в которые, после смерти мамы были вплетены две чёрные бусины, ярко-синие искрящиеся глаза или лицо. Во снах, связанных с ним, я видела лишь смутные силуэты, так похожие на папу. Тогда же рядом со мной стоял улыбчивый мужчина, отчего-то обнимающий за плечи Лину. Соседка, для которой теперь стало превыше своих обязательств, уход за моей сестрой и прогулки по рынку с таким невнимательным грузом, как я, застенчиво улыбалась перед успевшим стать таким чужим отцом. Мне резко стало не по себе и, тут же подхваченная толкающейся во все места толпой, я захотела сбежать. В чувство меня привёл голос отца, который моментально схватил меня за рукав синей шубки и заставил своё чадо развернуться. — Кира, ты чего? — я внимательно поглядела на поблескивающие от солнца синие папины глаза и почему-то к горлу снова подкатил жгучий ком обиды и негодования. Выдержав внимательный взгляд такого отчуждённо-родного мне человека, я всё-таки рискнула ответить. — Ничего, отец, — последнее слово резко резануло ухо моего собеседника, потому как во взгляде начало читаться удивление. Где-то в районе шеи подкатил липкий и горький комок желчи, который бы вот-вот вырвался бы наружу, но я сдержалась. Мне так хотелось вырваться, сказать что-то по-детски плохое, но в это же время правдивое этим людям, которые шли по одну руку со мной. Я сделала глубокий вдох. Не сегодня, не сейчас. Прилавки все также пестрили своим многообразием, но когда мы остановились около одного из них, я подняла голову к небу. Лазурная синева поражала своей глубиной. Хотелось оказаться там, в тех бескрайних просторах небосвода и, не оглядываясь вниз, ощущать на себе порывы ветра, солнечные лучи и мягкие перистые облака. Душа просила свободы, чего-то нового, того, что, по сути, было бы мне в новинку. Наверное, мне хотелось больше, чем этого требовалось, потому как когда я опустила свой взор, вокруг меня ходили люди и не было ни отца, ни соседки. Взгляд панически забегал сквозь мерцающую разным тряпьем, прилавками и сумками толпу, но не смог остановиться на чем-то одном. Пару раз на глаза попадались незнакомые для северян цвета: отчего-то какой-то легкий буроватый цвет и бордовые тона. Но и это померкло в осознании того, что я потерялась. Так негоже, так… так глупо? Мысли не желали сосредотачиваться на чем-то одном, желание разорвать себя на много маленьких кусочков только усиливалось. Я боялась, боялась, что останусь одна и не буду нужна хотя бы кому-нибудь. А может, так оно и было? Я недовольно поджала губы. Помню, как еще в таком отчужденно-далеком прошлом, умирала моя мать. Она ушла тихо, в по-настоящему алом покрывале держа такой драгоценный для нее, нет, для нас обоих сверток. Просила меня заботиться об отце, о сестре, о Кори... И тогда, когда из нее почти вышла жизнь, она нарекла меня найти свой дом, там, где вовсе не жалко будет умереть, в кругу близких тебе людей. Прошло всего пару лет, но я верю, что когда-нибудь до конца пойму значение сказанных дорогим мне человеком слов. Скорее всего, я бы и дальше стояла столбом, если бы кто-то из толпы меня не толкнул. Хаос в голове резко прекратил свое существование, и теперь я думала только о том, как выйти из этой толпы. Небольшую красивую сумочку, обшитую белым мехом, выдернули у меня из-под плеча, хватая и ведя куда-то вправо от прилавков. Мои руки со страхом вцепились в тонкие белоснежные лямки дорогой для меня вещи. Тряска продлилась недолго, пока я не увидела двух подростков, странно переглядывающихся между собой. Они был также необычно одеты: на синих шубах красовались тонкие окаёмки зелёных тонов, но, кроме того, они были смуглыми, смуглее, чем обычные люди народа Воды. От них странно пахло сырой землей, горшок с которой стоял у нас на подоконнике, а их сумки были доверху наполнены чем-то тяжёлым. Мои скудные догадки о какой-то плохой затее против меня же подтвердились, только тогда, когда один из них, коренастый и более приземистый, не потряс передо мной сумкой. — Твое? Где-то в груди полыхнул настоящий огонь, отчего я, испуганно взвизгнула: — Отдай! После того, как Кори решила меня обучать грамоте, которую она сама откуда-то в детстве узнала от своей прабабки, на меня, после каждых вылазок начали таращиться дети. Сначала это не особо выражалось. Они старались меня игнорировать, чтобы я прекращала с ними водиться, но потом, самый старший из их компании начал со мной конфликт. Я помню этот день также ясно, как и смерть моей матери: Лейла долго не хотела засыпать, заставляя меня таскать ее, отчего-то она любила мои руки. С каким-то блеклым предвкушением и надеждой я постоянно оглядывалась на прозрачное ото льда окно. Кажется, тогда бабушка лишь закатила глаза и попросила отдать мою сестрёнку к ней на руки — она немного была магом и чувствовала колебания мелких частиц воды в воздухе. По крайней мере, это однажды мне она рассказала. Как бабушка чувствовать я так не могла, но смутно догадывалась, что дело в ее слепоте. На небольшом внутреннем дворике возмущенно о чем-то спорили дети, и отчего-то, когда я подошла к ним, они начали меня гнобить. Под конец всех гневных тирад, я хотела было врезать кому-то от души: настолько мне было мерзко и плаксиво от всех этих оскорблений, что когда я подошла к мелкому чернявому мальчугану, их лидер отбросил меня магией на пару метров. За меня никто не заступался, не было кого-то, кто бы мог меня спасти из этой ситуации, но одно усвоила я точно: даже когда от раздираемой на мелкие раны боли ты вернешься домой, то никто не поймет этого, никто не станет бегать вокруг тебя, потому как никому не будет до тебя дела. С тех самых пор я начала сторониться общества. Но в этой ситуации было не все так гладко. Голова начинала пульсировать не только от уроков жизни, но и от нахлынувших воспоминаний. Мама. Мамин подарок. День рождение. И вот, сейчас передо мной трясли этой драгоценностью, реликвией, которую подарила мне моя собственная мать. Сердце неприятно кольнуло, будто какие-то духи решили подшутить надо мной, нет, даже не они, а боги. Нижняя губа затряслась от эмоций в моей душе, мне не хотелось показывать их этим незнакомцам и поэтому я со всей силы укусила ее. Изо рта побежала тонкая струйка солёной крови. Когда я порезалась об ножик в свой самый первый раз, я взбесилась. Эта алая субстанция заставляла меня пьянеть, она поджигала и закаляла мой характер, казалось, что душа вот-вот вырвется из тесных оков маленького тела. Я прищурилась и зарычала. Огонь в моей душе полыхнул как никогда и, если даже здравый смысл где-то верещал о смирении, то все мое нутро просто сдувалось, сжигалось во тьме. Пламя рвалось наружу, подгоняемое острыми лезвиями негодования. Да как он смеет? Этот подарок мой, но не их. Сжимая маленькие кулачки, мой внутренний вихрь пытался найти где-то выход наружу, но не знал где. От этого становилось еще яростнее внутри. Я резко подняла голову к небу, будто пытаясь сосредоточиться на своей сумке, когда как моя ярость концентрировалась только на обидчиках. Она заполняла всю мою голову, заставляя звереть от одной только мести. — Мрази, — тихо прошипела я в ответ, гонимая отобрать дорогую для меня сумку. Наверное, мои маленькие отросшие ногти докрасна вцепились бы в их обнаженную кожу, если бы мой порыв не остановили. От прикосновения к плечу я вздрогнула, заставляя мои бушующие чувства остыть. Я посмотрела исподлобья на моего спасителя, который был очень странно одет, но ничего так и не сказала ему. Это был молодой на вид мужчина, возрастом не старше моего отца, но он был одет в какие-то огненно-жёлтые лохмотья, поверх которых был накинут синий плащ. Его резкие черты лица почему-то напомнили мне вождя нашего племени — его я видела всего лишь несколько раз в своей жизни на празднествах, но как он выглядит, не забыла. Одним своим ударом этот человек отбросил моих обидчиков к противоположной от закутка стене. Передо мной взыграли яркие красные вспышки пламени, искорками растворившиеся где-то в дневном небе. Отморозки с какими-то перекошенными лицами после мощного удара огнем встрепенулись и, не забыв откинуть сумку, убежали со всех ног отсюда. Я осталась наедине с магом, который владел огнем. Уже в свои шесть с половиной лет я знала, казалось бы, о народе Огня больше, чем о собственном племени и, уж, тем более, обо всех остальных. Мне показалось, что меня как-то намеренно подталкивают к какой-то отчужденности, нелюбви к этому народу. Кори мне однажды рассказала, что отец работал вместе с другими магами над созданием стены от остальных трех народов, но отчего-то я думала, что это как-то не правильно, ведь нужно объединяться. Но когда я смотрела на свою бабушку, на Лину и, тем более, на Лейлу, мне почему-то хотелось поменять свое решение так, как считают мои соплеменники. В конечном итоге, я запуталась. — Боишься? — голос у незнакомца был хриплым и он как-то странно пах. Обычно, так несло от некоторых родителей на внутреннем дворике, которых уносили другие взрослые далеко за полночь. — Меня зовут Льёк.

***

      Атмосфера между мной и этим странным мужчиной была какой-то непривычной. В один момент, он заменил мне отца за эти полтора года. Мы были знакомы всего четверть часа, но, глядя, с каким взглядом тот смотрит на меня, незнакомую девочку, хотелось безгранично ему доверять. Мы шли по заснеженному узкому переулку, оставляя позади себя ярмарочный базар. Вздохнув, я посмотрела на поддетые легкой дымкой янтарные глаза, которые задумчиво глядели перед собой и начала рассказывать про свою крохотную жизнь в племени. — Когда я родилась, моя мама еще была жива, — ком встал поперек горла, но мне с трудом удалось его проглотить. Я вновь взглянула на Льёка: он с понимающей полуулыбкой кивнул. — Я не помню особо эту часть моей жизни. Мне было тепло, хорошо, рядом были родители. После рождения Лейлы все изменилось. Не стало самого близкого мне человека, его теперь заменяла бабушка Кори. Отец всегда на работе, а Лина крутиться вокруг него каждый раз, как только он приходит. Между нами воцарилось липкое молчание. Я, запрокинув повыше голову, посмотрела на Льёка. Мужчина, который шёл рядом со мной, даже не знал всех этих имен, но по его задумчивым глазам, странного, такого непривычного янтарного цвета, можно было сказать, что он крайне озабочен всей моей ситуацией. Мой собеседник не хотел прерывать меня, а мне особо не о чем было рассказать еще. Но, вспомнив последний день с ребятами, я до дрожи сжала кулачки. — Меня недавно побили. Эта фраза, к моему удивлению, оживила мужчину. Он как будто вышел из оцепенения и посмотрел куда-то мне в макушку, а его нос как-то затейливо шмыгнул. От такой реакции в любой другой день я бы захихикала, но разговор совсем не был смешным. — Кто? Я поджала губы от досады. Недавний стереотип, который я сама себе выдумала, приобретал новые краски. Мне совершенно некому было высказаться дома, но отчего-то я позволила сделать это для загадочного Льёка. — Ребята с двора. Я хотела поговорить с ними, но они меня не послушали, — от досады я опустила голову вниз, теперь смотря на рябой снег. Он немного резал глаза, но все прошло также быстро, как и горькое воспоминание. Осмелев, я выпалила долго мучавшую меня догадку: — Они мне завидуют, ведь я умею читать и писать. За моей последней фразой тема больше не поднималась. Незнакомец лишь пару раз меня спросил о жизни в племени и ушёл, получше запахнувшись в плащ. Я осталась перед дверью в свой двор и только тогда поняла, насколько я боюсь быть наказанной и, хуже того, отцом. Потоптавшись на месте, я в нерешительности переступила через ледяной порог и мелкими шажками начала идти к двери. Уже стемнело. Я подняла глаза и увидела слабое зеленое свечение. Скоро наступит праздник Духов. За полупрозрачной светящейся дымкой искрами блестели звезды, словно украшая своим поясом весь огромный и необъятный небосвод. Теплые маленькие пальцы легли на скользкую дверную ручку. Я искренне не хотела заходить, но мне это было нужно. Наверное, я бы так и стояла около дома, если бы кто-то не вышел с другой стороны дома. Как только где-то вдалеке скрипнула затворка, я мигом прошмыгнула через открытую с натугой прорезь двери. В доме было тихо, лишь из детской доносилось тихое сопение наперебой с храпом. Наверняка, бабушка спала. Но если никто не шумел, не слышно было тихой возни из кухни, значит, Лина с отцом не дошли? Беспокойство охватило меня длинными острыми когтями. Не переодеваясь, я все также тихо подкралась к дверному проему кухни и приоткрыла шторку. Никого нет. Меня охватил страх, хотелось сейчас же прислониться к стенке и заплакать, но я себе не дала. Где-то в моем крохотном, маленьком сознании нежным голосом вспомнилась детская колыбельня. Синие очи на небе смыкаются Ждешь ли ты, кроха, меня, али маешься? Голос, такой нежный и теплый, этот голос надеждой растекался по моему телу и, пришедшая тут же паника из-за отсутствия тех, кто давно должен был вернуться, смягчилась. Нет, она не пропала совсем, всего лишь переставала терзать и без того душащую меня совесть. А это… Я вздрогнула. Тут же, словно мне вернули зрение и слух, я услышала лишь звонкое постукивание крови в ушах, сопение сестрицы и… ничего. Храпа Кори не было. Неужели бабушка проснулась? Я запаниковала, беспокойство, с коим было связано отсутствие моих родственников, вновь начало расти. Я боялась, что меня поймают. Пожалуй, мне было бы стыдно посмотреть кому-то в глаза, особенно, когда я заглядываю на кухню так поздно вечером. Внутренний голос подсказывал, что нужно торопиться, но страх охватил меня еще больше, как только под ногами скрипнула половица. Я подошла к небольшому шкафу-комоду в коридоре и дрожащими от волнения руками, взяла небольшой уголек, оставшийся еще с прошлого года. В наступившей полутьме перед глазами мерещилось всякое гадкое и ползучее, что обычно меня до ужаса пугало. Наверное, из-за этого я всегда старалась засыпать, когда Кори зажигала под вечер небольшие, тускло отблескивающие от ледяных стен свечки из тигрового тюленя. Мне нужно, просто необходимо написать что-то, уходя искать отца и Лейлу. Возможно, что дома за меня будут, кхм, переживать. Кажется, руки стали теперь еще и дергаться. Ровную линию по шершавой пожухшей бумаге получилось провести лишь через пару десятков секунд. Тихим скрежетом пера я написала записку Кори, уже только потом вспоминая, что она не сможет ее прочесть. Но мне следовало быстрее найти родных, прежде чем задумываться об этом и поэтому я, хоть и с проблесками в конец замучавшей меня совести, побежала во двор. Как только я минула тот ледяной порог, я со всей моей детской мочи ринулась к рынку. Нет, опять вклиниваться в пёструю толпу мне совершенно не хотелось, но стоило расспросить кого-нибудь о них. Я мелькала среди потемневшего от наступающих сумерек разноцветного хаоса, который продолжался до самой полуночи. То и дело мне приходилось сталкиваться с каким-нибудь взрослым, кто пах так же, как и мой новый знакомый. Людей было меньше и той давки совсем не было. Я помню, как мимо меня синим вихрем промелькнула магия, а потом меня снова поймали. Наклонившийся надо мной стражник с характерной шапкой Шакала и фиолетовым значком на груди, дышал мне прямо на лицо, своим каким-то дрянным парфюмом. Впрочем, как только я открыла глаза, он отодвинулся, с недовольным видом перекрывая мне дорогу к отступлению. Мы были в каком-то очередном переулке, но он был совсем не похож на первый. На душе как-то стало сразу противно, хотелось даже плюнуть в лицо этого хмурого солдата, лишь бы он прекратил смотреть на меня с таким настойчивым выражением лица. Не знаю, когда я поняла, что он хотел от меня объяснений, но когда я начала объяснять суть всей ситуации, воин со всем своим циничным вниманием обратился ко мне. — Ты бы пошла к пристани, малявка, — скользнувшие нотки издевательства снова пробудили во мне гнев. Растекаясь где-то в желудке, он подкатил в виде желчного плевка в сугроб. Страж, еще больше улыбаясь брезгливостью, решил-таки продолжить: — Кажись, твои голубки там ворочаются. Смысла этой фразы я совершенно не поняла, но уже строила планы, как выйти из этого переулка, лишь бы не слышать больше этого омерзительного голоса. Решение нашлось само по себе, когда этот странный мужчина отшагнул на шаг ближе к стене, будто специально оставив мне лазейку для побега. Быстро прошмыгнув туда, я оказалась на главной улице, попутно пытаясь сориентироваться в пространстве. До моего уха донеслось басистое: "Воровка!", после которого я обернулась и увидела вереницу гулко смеющихся между собой воинов, бегущих ко мне. Мое естество тут же наполнил страх. Его осколки мелко резали мне мышцы, заставляя стоять столбом, глядя в стремительно приближающуюся группу людей. Они охотилось на меня так же, как и на колдунью из детской сказки, которая не сделала ничего плохого в своей жизни. От такого сравнения адреналин, неожиданно много которого взялось в таком маленьком тельце, стал просто зашкаливать, сводя мои ноги в судороги, но заставляя развернуться и бежать. Я неслась со всех ног от преследования, молясь всем богам, чтобы мне не срезали путь по переулку. В кровь искусанная нижняя губа уже была с приличными размерами ранками, которые больно пульсировали, но я не замечала. Без памяти я добежала до последнего дома на этой улице и резко завернула за угол. Меня ждали. Тот самый страж, похоже, оказался магом, так быстро срезавшим свой путь за счет кратчайших ходов. Мои самые худшие опасения подтвердились. Силы быстро иссякли и я рухнула на снег. Сборище карателей было слишком близко ко мне, чтобы я успела хоть как-то спрятаться. Между тем, со злобной улыбкой на меня надвигался мой "спаситель". От предстоящей боли я сильнее укусила губу и теперь уже тонкая струйка потекла из разодранных струпьев. Мои конечности начали трястись, но от ужаса я оцепенела. Я слишком хорошо знала, как это бывает больно, особенно после избиения. Лежа на мерзлом льду, ты ощущаешь, что этот холод пронизывает тебя до самой души. Боль, приносимая от каждого мелкого движения, хриплые стоны и напрасная надежда на поддержку. Поддержка... Мои стереотипы лишь дополнились, когда дрожащими руками я закрыла свою голову. Я, я... Заставив себя нервно сглотнуть от этих мыслей, я не смогла успокоиться. Одинокая слеза, пробежав дорожкой по раскрасневшейся от мороза и бега щеке, растопила маленькую дырочку в снегу. Воин приближался и я все яснее понимала, что ничем хорошим это закончится не может. По моему лицу скатилось еще больше слезинок, оставляя широкие полоски испарин. Я хотела забыть все, как страшный сон, не вспоминая больше никогда, проснуться, ощутить нежное касание матери за плечо. Но этому не суждено сбыться. В голове отчаянно что-то запульсировало, я попробовала собраться. Мысли в голове спутывались с огромной для этого быстротой, мой крохотный разум проигрывал эмоциям. Я не знала, как справиться с чувствами и, поэтому, совсем от безысходности, разрыдалась еще больше. Мгновение — и я почувствовала больной пинок в бок. Острая боль резкими толчками разлилась по всему телу, заставляя чувствовать весь спектр ужаснейших ощущений. Подогнутые в коленях ноги, задрожали тоже, но я не замечала этого, вкладывая в слезы всю свою горечь и безысходность. Тот отряд, похоже, догнал меня, но видя, как над "воровкой" уже издеваются, махнули рукой. Они прекрасно знали, что после этого я, с надорванным, как тетива здоровьем, буду корчиться в сугробе. Моя боль, растекаясь огромной сковывающей все чувства сетью, больше не находила выхода в слезах. Опрокинув голову наверх, я завыла. Глубоко, надолго, пока меня снова не пнули. Я уже не чувствовала чего-то живого в своем теле. Я боялась и молилась потерять сознание, понимая, что могу насмерть замерзнуть ночью, но видимо мои просьбы были услышаны. Я резко провалилось в бездну темноты и утраты какой-либо надежды.