Через 20 лет.

Pov Автор Иногда мы смотрим в прошлое и кажется нам, будто минувшее - странный и страшный сон. Видение, которое даже не наша жизнь, не череда выборов, не итог многих сплетений с судьбами людей и сутью вещей. Просто это невообразимое и чуждое время. И даже мы в этом времени чужаки сами себе. Так и Гияр, и так Алекша смотрели на свою минувшую жизнь, будто не бывало её вовсе, а грядущее в непроглядном тумане страшило и манило своей новизной. Что есть благо, когда твоя свобода ограничивается свободой другого человека, а когда жизнь и счастие ближнего всецело зависит от тебя? Pov Алекша Духота нового дня наполнила мою комнату. Задёрнутое шторой окно совсем не спасало от зноя, но лучи уж хотя б не грели половицы. Я открыл глаза и думалось мне, что ни ночь минула, но минула вся моя жизнь, да возродился я к новой жизни. К такой, каковой прежде не ведал. И вновь боялся я её, и вновь желал. А Гияр, прижавшись щекой к жёсткой подушке с узорчатой вышивкой, которая разделяла его и меня, смотрел на пылинки в воздухе. Он был тих, но сумляться теперь стало поздно. И оба мы искали правильных слов, а то ли, сказать по правде, вопросов. — Как быть? - Гияр поднял глаза на меня, его ресницы трепетали, но он не мог моргнуть, не дождавшись ответа. — Боязно ли тебе? Есть ли о чём сожалеть теперь? Коли так, я сейчас же уйду. Жизнь твоя не будет омрачена моею тоской, ни единым вздохом моим не вызову на челе твоём морщины задумчивости, ни горести, ни злобы. Так дай ответ мне, Алекша. И понял я, что страшно мне не от того, что люд прознает, ни что Князь покровительство своё от меня отнимет, что от школы и учительства отлучат, а что уйдёт Гияр, а вместе с ним покинет дом тепло и солнце никаким жарким лучом больше вовек не согреет меня. — Нет во мне сожаления, нет ни стыда, ни горечи. Страшусь лишь того, что однажды кровь позовёт тебя в путь, что очнусь я одинок и будет в горнице пыльным место на лавке, где сидишь ты всегда. Он откинулся на подушки и часто-часто заморгал, как бывает, когда слезам не даёшь волю. Он закусил уголок нижней губы, дабы собраться с духом, а после поднялся на локтях и завороженно глядел на меня, будто впервые прозрел, а до селе слеп был. И молчал. Pov Гияр Будь то сон, то я счёл бы его счастливейшей сказкой, как в балладах и песнях. Но явь редко походит на сказочную песнь, оттого не верилось мне в мою удачу. — Как мы старушку Авдотью будем теперь-то в неведении держать? — Да как же? Прознает всё одно, не в этот день, так после так точно поймет. Она не глазами ведь видит, а сердцем чувствует. -ответил Алекша, а меня таков ответ не успокоил. — Я не знаю семьи, кроме той, что сейчас у меня. С отцом у меня не семья была, не могу я думать так. А как мужское плечо подле тебя вместо женской длани. Ни ребёночка, ни соседей на именинах. Как же объясняться с каждым, почему в доме твоём гость обратился хозяином? Как по базару за снедью ходить под белы руки, когда множество глаз обращены на нас? — Я не знаю, лукавить не стану, нет ответа ни единого у меня. Знаний таких школьным учителям не дают. - Алекша улыбнулся - Может, жить надо просто, как умеем, да как по совести полагается, а люд умеет не видеть того, что ум их не разумеет, да отмахиваются от странного, дабы не занимать чужой тяготой. —Да, - согласился я - мудрствуя многие скорби наживаешь. Я поднялся с постели, босые ноги почувствовали тепло деревянного пола. Подошёл к окну и растворил его, впуская свет и жару. Алекша тоже поднялся, стянул рубаху через голову, а моё лицо загорелось румянцем. Я отвернулся снова к окну. На дворе всё шло обычными порядками, куры клевали зерно, пёс спасался от жары в тени яблони и зевал. Алекша встал позади и положил мне руки плечи, а потом обернул к себе. И обнял. Нет, стиснул в объятиях. Его подбородок касался моей щеки, а я не хотел шевелиться, лишь бы всё не рассеялось, не закончилось. — Ты будешь здесь столько, сколько пожелаешь, я не смею тебя задержать, но не смею отпустить. Мой дом отныне не эти стены, не крыша над головой, мой дом - это ты. И сердце сжалось. А потом он отпустил меня и спустился в кухню, оставив тепло и след примятый его телом на одеялах. Я убрал постель. Вытряхнул в окно подушки. А когда спустился, увидел, что Алекша уже хозяйничает и носит к столу еду. Я взял из кладовой травы для настоя, чабер и иван-чай, липу да ромашку, поставил самовар. К слову сказать, Авдотья, как обучила меня своим хитростям, реже стала бывать в доме. Тут ко всему внучка появилась, хлопот прибавилось. Да и стал труд её хозяйский я вести, что подштопать, да подлатать, что отбелить и начистить, всё стало спориться в моих руках. И я снова подумал о жизни в доме Алекши. Как мечтал, что совью гнездо с той, что моему сердцу дорого, что примет меня, дикаря и воина вражеского, а вышло всё иначе. И переполняло меня до краев счастье. Единственное, что ложилось тенью на моё чело, было знание о том, что начнут судачить люди. Народ не шибко разбирает правых и виноватых, судить завсегда легче сходу. У нас, в диких степях, никому не было дела, кого ты привечаешь на ложе своём. Коли ты богат, то любой выбор твой можно выкупить, многие польстятся золотой монетой или маститым жеребцом. А черни слова нет. Но здесь, среди народа городского Алекшу закидают камнями за грех, за позор. Я не мог отвернуться от этого и от тяготы следа, который отставит на нём таковой выбор. Сердце вырвалось из груди: заимея всё, чего только моя душа желала, я должен отринуть подарок судьбы. Что мне дороже, паче жизни самой? Pov Алекша Мгновение назад комната лучилась солнцем, счастьем и полнилась теплым запахом трав, но до коле я мог распознать свои ощущения, то в сию же секунду переменилось ясное небо грозовой синевой надвигающихся туч. - Гияр, отчего лица нет на тебе? Вот только же ты вошёл, глаза твои сияли счастием? Я смог обидеть тебя, я вложил в твою душу сомнение? Гияр, поднял взор на меня, что был полон горькой печали. - Нет-нет, твоей вины здесь нет и малой толики. Мне горько только то, что жизнь заставит меня покинуть родные теперь стены, но паче родного тебя. Мы оба разумеем положенье, в котором оказались. Ты знаешь, что город не примет такого, ты станешь изгоем и потеряешь всё, что строил долгие годы. Тебе не вернуть после позора любви всенародной и доверять тебе перестанут. Я должен скорее уйти восвояси, доколе не вскрылось чего-нибудь срамного и не окропил я грязной водою твоей головы. Алекша стоял, как ошпаренный. Как кролик, которого гончие псы загнали, затравленный взгляд будто в последний раз видит ясное солнце, но вот конец уже близок. Не миновать погибели. Но то не от страха расправы и срама народного. -Гияр, что сказал ты?! Как можно теперь мне тебя отпустить? Ты слышишь себя ли? В своём ли уме ты? Ты бредишь в горячке, твои пеленою подёрнулись очи? Нет, я не верю тебе. Я НЕ ВЕРЮ! Ты мой и ты подле меня будешь только, раз так велит твоё сердце. Пусть режут меня на кожаные плётки, пусть пустят меня за щиколотку привязанным к лошади резвой по полю, но горше стократно тебя отпустить. Мы уедем, уедем и пусть здесь всё пропадет. Оно ненавистно мне станет, когда ты покинешь меня. Зачем же мне жить, если смеха не слышно, не видно очей твоих карих? Дай слово мне, честное слово, что ты встанешь рядом, когда пригвоздят меня к столбу позорному, аки убийцу, аки разбойника. Гияр не смел дышать, одни лишь очи полыхали, как и горело нутро его пламенем жарким. Он больше не думал о том, что сказал многвенье назад. Он в пару шагов пересёк комнату и схватил за запястя Алекшу. Вдруг силы в нём стало больше гораздо и больше решимости. Всё то, что дремало под гнётом страданий и мрачного прошлого, схлынуло лавиной морозной и треснула корка, скрывавшая сердце Гияра. Он жадно смотрел на Алекшу, на его пшеничные кудри, на губы, которые плотно сомкнулись после речей решительных и пылких. Всё встало на круги своя, солнце взорвалось пламенем в самом зените. И молодой печенег припал поцелуем к тому, кто заменил ему вольные степи, кто воздухом стал для него. И стрелой свистящей и меткой поразил его сердце.