Через 20 лет.

Pov Алекша Выйдя из дома я растерялся. Ну и что ж? Бог мой, сколько пронеслось ужасов в голове! А куда быть проще, Авдотья, значится, сказала, что он был у ручья, туда и пойду. Надо сказать, моя школа находится совсем в противоположной стороне, нежели ручей. Она-то в городе, а ручей на самой окраине, меж березника. Как идти туда, так под горку, дом наш видать издалека, место удачное выбрано, до самого центра рукой подать, да и до выезда недалёко. И вот бежит тот ручей в низине, его не видно и потому что вкруг место обросло терновником да высокой травой, и потому что березник густой. Рядом для отдыху мужики выкосили лужок-полянку, там и солнышко попадает. А потом, как возвращаться до дому - песчаная стёжка вьётся, она огибает березник по открытому месту, обводит терновые заросли. Я почти бежал, но только вбежал в березник, так, аки борзая собака, замер. Гияр лежал на песке, руки раскинулись, волосы его разметались, а на щеках, все в песчинках и берёзовых звёздочках, высохшие дорожки от слёз. Корзина, опрокинутая на бок, лежала рядом. Плошки раскатились, да и вода вытекла из крынок, а весь лён ветер закинул в траву. Я упал на колени подле Гияра и у меня затряслись руки. Мгновение я не мог решится даже коснуться его. Ежели жизнь уже покинула его тело? Но вдохнув глубже я решился. Бережно приподнял голову, и прикоснулся к его лицу - оно всё горело. Я отер щёки и подумал, верно он тут погорел на самом солнцепёке. Горячечный румянец полыхает на его щеках. Коли не унести его в тень, часу не пройдет, так и отдаст Богу душу. Более не медля, я подхватил Гияра на руки и дался диву, как лёгок он. Шёл - не шёл, а летел стрелой. И правду люди говорят, своя ноша не тянет. Авдотья стояла на пороге, тёрла платком глаза и причитала. Как завидела нас, растворила настежь дверь, сама смекнула, что водица небось нужна, не обмолвилась ни словом, ведерко набрала в колодезе. А я внёс нашего ястреба в свою горницу. И как бы не был я силён, как ни привык сносить удары жизни, а на этот раз не мог совладать с собой. Сердце моё стенало и билось о рёбра, я теребил руками одежду Гияра, всё не мог сладить с рубахой, я знал, что должен как-то помочь, но всё моё тело сковал страх. Меня мутило от мысли о смерти. Что будет с нами, коли покинет нас наш дикий печенег? Я прикипел к нему сердцем, а Авдотья с горя сама преставится. Но не мог отделаться от мыслей моих. Я страшился будущего и терзался в агонии беспомощности. Аки немощный больной, будто я лежал на одре сем, а не он. Авдотья вошла неслышно, насильно отвела меня в угол и подала черпак с водой. Потом сняла с Гияра рубаху и штаны, отерла всего и омыла, на лоб уложила тряпицу смоченную в лечебном отваре, мне неведомом. А потом зажгла лампаду в углу. Сказала "молись и меняй тряпицу почаще, он очень слаб", а потом ушла к дочери. Больше помочь было нечем. Без счета времени я сидел нешелохнувшись. Потом сменил дрожащими руками тряпицу, и прислушался к еле-еле уловимому дыханию Гияра. Меня вновь обуяла тревога, я упал на колени под образами и стал горячо молиться. Я ронял на пол слёзы, крестился и читал одну молитву за другой, я звал Бога и мне казалось, что сейчас весь сонм небесный слышит единственную мою просьбу - лишь бы жив и невредим остался мой печенег, лишь бы снова смотреть в глаза его ясные, слышать речь его, да заботиться о нём. Я смачивал тряпицу в отваре, накладывал на лоб и прикасался к щекам его, брал за руку и всё повторял: - Только не оставляй меня теперь, как жить в этом доме, коли опустеет он? Не оставляй меня! До самой зарницы я в исступлении "танцевал" по горнице - от образов к постели, а как первый отблеск зари померещился в окне, так глаза мои сухие и горячие, сомкнулись и я провалился в беспокойный короткий сон. Pov Гияр Черная мгла несла меня своим течением неведомо куда. Я не видел ни света, ни края. Вначале неизвестность испугала меня, но когда я снова вспомнил о своём отце, почувствовал горечь от жизни своей - страх уступил место обречённости и спокойствию. Да будет это конец. Нет больше горестей, нет потерь и скорбей, нет вечного бегства и нет кровавого следа длинною в жизнь. Смерть - это покой и тишина. Вот ты ещё бодрствуешь и тяготят тебя проблемы мирские, а вот сон принял тебя в свои объятья и успокоил немощную душу твою. Так и смерть. Нет в ней места страданиям, только умиротворение. Я больше не думал о том, как мне лучше жить, какие поступки совершать, как исправить ошибки, я был равнодушен. Меня несло и несло течение бесконечной бездонной реки, безбрежной и черной. Но вдруг мои глаза заметили вдалеке будто свет звёзды - маленькую, едва различимую точку. Она светила всё ярче, и я услышал шёпот. Мне было не разобрать ни слова, но шёпот взывал. Взывал ко мне. Моя душа сжалась от внезапной печали, будто я оставил нечто дорогое сердцу, но позабыл что. А теперь вспоминал медленно и мучительно. Шёпот вызвал и взывал, а свет уже начал слепить. Я рвался на голос. Когда не стало сил смотреть на этот внеземной свет, я услышал своё имя, да так ласково сказанное, как меня никто никогда не звал, даже отец. Я слышал и ещё сотню других своих имён, ласковых обращений, а сердце моё ликовало и страдало. Нестерпимая радость переполняла его и мучала. Словно под толщей воды и никак я не мог вдохнуть, а лёгкие мои горели и жаждали воздуха - и я вынырнул из этой реки, и глаза мои встретил алый рассвет. Тело отозвалось немотой. Слабость приковала меня к постели, но глаза в зареве узнали комнату Алекши. "Неужто, он меня сам уложил? И видел мою наготу... Я взращён воином, но таких постыдных вещей, мне временами кажется, я не могу пережить" - подумалось мне. Я не осознавая шарил руками по постели, покуда не столкнулся с чьей-то рукой. Превозмогая немощь и слабость, я приподнялся на локтях и немного перелёг на подушках, дабы увидеть хозяина руки. Сначала глаза выхватили в алых отблесках знакомую макушку, а потом и сильные плечи Алекши. Мужчина спал. А я заплакал. "Вся моя жизнь так и оборвалась бы где-то на безымянной речке в лесу, если бы не он. И никогда бы я не увидел рассветов, не плавал бы в озёрах, не ел спелых плодов и не вдыхал запах полевых трав" сердце переполнилось щемящей нежностью и благодарностью, я сжимал его руку, гладил её пальцами, а слёзы омывали моё лицо. - Алекша, моя ты опора, моё спасение, моя жизнь. Ты всё для меня, не смогу я дальше жизнь свою обустроить, коли не будет в ней тебя, коли рука твоя не поднимет меня в трудный час. И нет для меня желанней друга и человека,чем ты. Я говорил и не мог успокоиться, отныне нет для меня иного места, разве что подле него. Pov Алекша Короткий сон мой прервался, когда я понял, что Гияр сжимает неистово мою руку. Сначала он молча сотрясался рыданиями, а потом... Он сказал такие слова, от которых я ликовал и устрашался. Разве, не этого я ждал всю молодость свою? Разве, не на это наделся? Но и не этого нужно остерегаться? Что станет с нами, что станет с ним, если сейчас по воле Бога разом переменятся наши жизни? Коли намертво сплетутся они корнями? Но не было для меня ответов, не было решений иных - существо моё и разум, и сердце знали, чувствовали, что больше нет иной жизни. Нет без него меня, а без меня нет его. Разве было бы угодно Богу, чтобы я спас его из сетей рыбацких, разве так повернулась бы судьба? Пока я думал, то не смел даже шелохнуться, ведь Гияр он, аки пугливая лань - легко спугнуть его ретивое сердце.. И я боялся, что неловкое движение спугнет его, и развеется алая пелена рассвета над нами и не скажет он слов столь дивных, долгожданных и столь желанных моему сердцу. Я впитывал их, аки тряпицы впитывали ночью целебный отвар, аки земля иссохшаяся впитывает дождевую влагу, аки впитывает росу цветок. И мёдом казалась мне его речь, какую почитай я не чаял услышать боле. Когда Гияр замолчал, но рука его ещё сжимала мою и мелко дрожала, я поднял голову. Он хотел было отдернуть руку, а другой прикрыл рот. В испуге и смятении он потупил глаза. - Не бойся того, что молвил не ты, а сердце твоё. Я молился Богу, чтоб ты вновь говорил со мной, но ты произнёс то, о чём молить я не смел, чего я страстно желал в душе своей, но стыдился надеяться. Гияр поднял глаза, и взгляд его говорил нехуже языка. Он был полон благодарности и смирения. Он ликовал и страшился. Теперь всё переменилось. Это было озарение громовой вспышкой, паразительное и грозное. Я сел подле него, подался было к нему, но отпрянул. А Гияр протянул мне руки и сомкнул их на моей спине, заключая меня в кольцо объятий. Я не мог дышать, не мог даже думать. Когда он отдышался от беззвучных рыданий, я уложился рядом на постели. Он положил голову свою мне на грудь и мы уснули спокойно и мирно в лучах взошедшего ласкового солнца.