Копытовские зимы

Тема: утро шныра. Подпруга все не поддавалась, выскальзывала из рук, обвивалась вокруг запястий непокорной змеей. Арья морщится досадливо, отступает, разминая дрожащие руки. Собственная физическая слабость раздражает, Арап — слишком нервный для нее, непокорный, опасный не только для новичков, но и для средних шныров — всхрапывает и пытается хотя бы немного отвести в стороны крылья. В тесном деннике не размахнешься; Арья, прижимаясь к отсыревшей стене, бездумно рассматривает пега — ей, опять же, на Арапе нырять противопоказано — не удержит в случае чего, не остановит, но одна особенность перевешивает все разумные доводы, не давая развернуться и оседлать кого поспокойнее — упрямства ей не занимать, и никогда не надо было. Арап успокаивается немного, и Арья пользуется моментом. Подпруга наконец поддается, видимо, сжалившись над ней, потник не соскальзывает, и это можно считать маленькой победой. Арья думает об этом и в очередной раз кривится, слишком хорошо понимая — для кого-то это обыденность, а для нее, иной раз и седло в руках еле удерживающей, чтобы не приложить его о свою ногу — достижение. Вывести пега на воздух куда проще, чем оседлать — хотя бы потому, что Арап сам хочет на волю: ни один жеребец не мог долго находиться в стойле. Арье порой казалось, что в темноте — без полета они просто умирают, угасая по капле. Арья — тьма сама по себе, неожиданно их в этом понимала. По-осеннему ледяной ветер слепит глаза, беспощадно выбивает остатки хоть какого-то тепла, холодной скользкой змеей обвивается вокруг ребер. Горло царапает изнутри ледяными иглами: Арья кашляет надсадно, привычно ощущая приближение простуды и плотнее кутается в шарф. Толку от шарфа, как и от свитера под твердой кожей шныровской куртки, мало, но само их наличие успокаивает — будет на кого спихнуть болезнь. Ветер снова набирает силу, вгрызается в открытые ладони, и Арья уже мало о чем думает, крепче вцепляясь в гриву Арапа. Длинные волосы мешаются, щекочут лицо и так безумно напоминают цветом вороные крылья Арапа, как мертвенно-белые напряженные запястья — едва различимое с седла белое пятно у него на лбу. Пег не нервничает: покорно бежит легкой рысцой, разогреваясь, и Арья позволяет себе прикрыть невыносимо слезящиеся глаза на секунду. Голова кружится, а в теле — общая невесомая слабость от недосыпа, до этого покорно ждавшая своего часа. Арья всегда так — встает легко, с первым аккордом легкой мелодии на телефоне, услужливо становящимся будильником — истеричный писк не требуется, он лишь обеспечивает головную боль. Арья не просыпается даже, а скорее резко выныривает из сна, мгновенно настраиваясь на реальность, не раскачивается, сидя в кровати, а поднимается — одевается за несколько минут в непривычные джинсы и свитер, сжимает в кулаке холодную рукоятку саперки, от которой ей — совершенно непутевой в этом плане, твердой лишь по характеру, больше мороки, чем пользы, и покидает комнату — совершенно бесшумно, умудряясь никого не разбудить. Такой вот подъем и умение не оставлять за собой следа, наверное, бесценный дар, но тратить его некуда — а может, и не хочется вовсе. Слабостью накрывает уже потом, в седле, и Арья сидит какое-то время, не шевелясь и полностью полагаясь на Арапа — будто бы и не опасается, что он попытается своевольничать и встать на дыбы, пытаясь скинуть ее с седла. Будто бы не беспокоится вовсе. Времени — около пяти утра, и в округах ШНыра настолько тихо, насколько это вообще возможно. Эта тишина — определенная изюминка, и, позволяя Арапу наконец оттолкнуться от земли, Арья не может отделаться от ощущения, что, наверное, вот такие вот утренние часы — лучшая часть нырка. А возможно, и существования ШНыра в принципе — шумного и непонятно суетливого. Усиливающийся ветер мгновенно выбивает из головы эти мысли. Арья хватается за седло и старается лишний раз вдыхать морозный воздух, доверяясь Арапу — на этот раз действительно доверяясь, а не делая вид.