Копытовские зимы

тема: пегасня В пегасне громко, суетливо, жарко, несмотря на довольно холодную погоду за ее пределами: отовсюду слышится практически никогда не утихающий шум, шныры снуют туда-сюда, создавая видимость бурной деятельности, в воздухе горько пахнет лошадьми и сладковато — сеном. Арья привычно уворачивается от пролетевшей где-то у нее над головой тряпки, озабоченно касается темных волос, проверяя их сохранность, и, не останавливаясь на разговоры (справедливости ради — поговорить с ней особо и не пытаются), проходит к деннику Арапа, останавливается, гладит пальцами левой руки его белое, контрастное с вороной мастью, пятно на лбу. Покрытые темным лаком ногти привычно выглядят совершенно другими, неестественными на морде пега, и она отдергивает руку, щелкает заедающей задвижкой на двери денника, едва не раздирая ладонь, морщась и потирая пострадавшую конечность, заходит в денник. На Арапа теперь почти не смотрит: в деннике пусто и темно, куда спокойнее, чем во всей пегасне, пусть и ограждение чисто номинальное. Арье даже, пожалуй, кажется, что голоса и нелюбимый шум теперь какой-то отдаленный и приглушенный, но, разумеется, это все замена действительного желаемым. Почистить — налить воды — подложить свежего сена. Даже если ты слаб настолько, что лопату можешь в лучшем случае уронить, даже если тебя почти не подпускают к другой работе, банально не доверяя тебе ее, какие-то действия, движения всегда будут доведены до автоматизма. Арья обходится без постоянного пега, без особого фанатизма к лошадям — она любит полет, крылья, раскинутые на несколько метров — ощущение свободы, которое никогда не сможет замениться никаким полуфабрикатом, Арья понимает — Арап ее слушается, но только пока, и вообще глупо ходить именно к вороному коню, когда… — Эй, вдова, напильник есть? Арья вздрагивает — в полумраке денника, наверное, не видно, но голову вскидывает автоматически — это уже что-то внутреннее, привычное, неотделимое. Спина — как напряженная спина, руки крепче сжимаются на гриве Арапа. Насту она даже взглядом не удостаивает — лишь указывает мимолетным движением головы куда-то в угол. Помнит — лежал там один, память — цепкая на образы, фотографическая. Она слышит, как Наста, шаркая ногами по полу, заходит в денник, с ворчанием ища напильник. Места теперь еще меньше — Наста каким-то образом умудряется занимать собой почти все свободное пространство, и Арап нервно прижимает уши. Арья с тоской думает, что сюда бы кого-нибудь с твердой, не делающей осечек рукой, но вариант попросить помощи даже в голову не приходит — разворачивается обиженно, задавленный гордостью. Наста находит искомый предмет довольно быстро, но отчего-то не уходит: лишь дышит тяжело и надсадно у нее за плечом, обдавая ее горьким запахом дешевых сигарет. Арья не выдерживает наконец, разворачивается, смотрит на нее с хорошо скрытым раздражением — не настолько уж они были близки, чтобы счесть это нормальным. Да и вообще тот, кто все же был ей близок, успел покинуть ШНыр — вместе с этим миром. Наста, оказывается, смотрит не на нее, она глядит на Арапа, и у нее настолько тревожно застекленевший взгляд, что Арья лишь усилием воли не отшатывается — слишком знакомо, узнаваемо в отражении зеркала, выглядели пустые глаза. Наста видела перед собой не черные, без единого изъяна, крылья — она видела последний кровавый всполох перед глазами, темную фигуру, падающую с высоту и стальной, железистый запах смерти — как кровь, но надсаднее, пыльнее, удушливее. Арья старается не думать об этом, но вскидывается с полной готовностью, когда слышит толстый голос Насты — будто в никуда обращенный, но нашедший своего адресата. — Даже Ул к Эриху лишний раз не подходил, когда… — Наста не заканчивает фразу, для постороннего человека она будет не больше, чем почти бессмысленным набором слов, но Арья понимает, чувствует всю подноготную, всю горечь проведенной параллели. Запах сена упорно лезет в ноздри, лишь немного облегчая стальные тиски на сердце и многократно усиливая благодарность за то, что слов «Игорь», «смерть» и «потеря» не прозвучало. Арья сильная, почти равнодушная, но даже она, пожалуй, попросту бы не выдержала. — Пег не виноват, но пойди докажи. Арья усмехается — тяжело, темно и нехорошо — по-настоящему усмехается попытке вместить в слова и благоразумие, и сочувствие, и желание хоть как-то сказать, объяснить — совсем не обязательно каждый раз умирать заново, приближаясь к тому пегу, который когда-то вернулся в ШНыр без человека на седле, совершенно не обязательно пытаться его любить — ей это было понятно и до этого, но где-то внутри находится и благодарность. Пускай и слабая, неполноценная — слишком задело упоминание Ула с Эрихом, прозвучавшее скорее насмешливо, издевательски. Там потеря была возвращена в целости и сохранности — у Игоря шансов уже не было. Наста, не рассчитывая на ответ и какую-нибудь реакцию вообще, разворачивается и, снова шаркая ногами, идет к выходу из денника. В гриве Арапа застревает пропущенная при чистке веточка, и Арья глупо смотрит на нее какое-то время, после все же вытаскивает ее, не сразу осознавая, что те слова, которые догнали Насту у выхода, заставившие ее остановиться и снова обернуться, принадлежат ей самой: — Я предпочитаю все же любить.