Жена лётчика

Нинка красивая была… Да и есть, наверное. Все парни за ней бегали, смотрели умоляюще и влюблённо влажными разноцветными глазами, и, когда она неожиданно входила в комнату, становились похожи на щенят, которые просят у хозяйки косточку. Косточками в их случае служили лукавые улыбки с ямочками на щеках, тёплые мягкие взгляды ярко-голубых глаз и ласковый жест: убрать прядь волос с лица, похлопать по плечу, поправить воротник, чуть прикасаясь к чужим ключицам… Кокеткой Нинка была, а теперь? Теперь хлопотливая, вечно уставшая… С серой штопанной шалью на плечах. Мать её умерла пару недель назад, а шаль Нина взяла себе. Она ещё хранила запах духов матери, но чувствовала этот запах только Нинка, а остальные лишь понимающе усмехались и качали головами: бедняжка, мол, бедняжка… Нинка приходила каждый четверг, в половине седьмого вечера. Стучала каблучками по лестнице, потом дробно, быстро, так, что Саша вдруг понимала, что руки у подруги, когда-то лощёные красивые руки, дрожат до боли, барабанила в дверь… Саша сразу же шла открывать, поправляла на ходу длинные каштановые косы. Нинка улыбалась ей колкой нервной улыбкой одними губами и торопливо проходила на кухню. Вернее, в то помещение, что раньше звалось кухней, теперь оно на неё мало похоже: нет ни пряных ароматов, разжигающих аппетит, ни немного душного, тесного, но такого родного теплого кухонного уюта… От него осталось только одно. Мужская гимнастёрка, небрежно брошенная на спинку стула. Будто её владелец вышел покурить, и забыл вернуться. А его помнят. Его ждут. Жена лётчика, - есть такая профессия. И главная служебная обязанность: ждать и помнить, любить и верить… Саша с этими обязанностями справлялась на ура. Особенно хорошо ей удавалось помнить, а Нинке – верить. Да-да, Нинка тоже стала «женой лётчика». Она ждала высокого, статного, красивого Сережу Скворцова. Того самого, который приносил ей белую сирень, а в ответ получал лишь холодные взгляды снежной королевы. Но война всё расставила по своим местам: оказалось, что Скворцов, её «милый мой Серго» ей всех дороже и всех милее. Она ждала его. Смотрела в небо глазами-вишнями и сбивчиво поправляла на исхудавших плечах неизменную шаль. А Саша… А Саша ждала лучшего друга Сережи – невысокого, быстроглазого, тёмноволосого Лёшку Титаренко. Хотя какой он теперь Лёшка? Лёшкой он раньше был, а теперь – Алексей. …а она его помнит Лёшкой. Она садится напротив Нинки, зябко обхватывает себя руками, смахивает с лица непокорные, выбившиеся из косы пряди, и благодарно кивает в ответ на протянутую Нинкой папиросу. Откуда она в такое время достаёт табак, Саша не знает, да и знать не хочет – главное, что Лёшка курил такие же. И её научил курить. Туманятся памятью её серые светлые глаза. Жаркая осень 1926 года. Жарко. Настолько жарко, что кажется, будто листья с деревьев капают на землю плавленым золотом. Особенно много этого драгоценного металла вокруг Крымской консерватории - её окружает настоящий миниатюрный парк, преподаватели уже отчаялись прогонять оттуда влюбленных. Саша сидит на скамейке, сосредоточенно перебирает ноты, то и дело откидывает с девчоночьих тоненьких плеч густые длинные волосы, покусывает губы и досадливо смахивает со лба выступающий пот. Устало выдохнув, она откидывается назад на спинку скамейки и даёт натруженным глазам отдых… Но её покой нарушают чужие шаги. - Девушка, - слышит она мужской голос. Приятный, очень мягкий и тёплый… Саша поднимает глаза и в тот же момент встречается взглядом с чужими. У Лёшки глаза, как уголь тёмные, тёплые, как вишни. И улыбка озорная, немного лукавая и ласковая до странности. Стоит в нарочито небрежной позе, на плечи гимнастёрка накинута, ладонями в боки упёрся и смотрит, обаятельно склонив голову набок. Смотрит, смотрит, и от этого взгляда почему-то мурашки ползут по коже. - Слушаю? – сглатывает Саша, кладёт ногу на ногу, скрещивает руки на груди. В глаза не смотрит. Боится. Слишком тёплые, слишком дыхание у неё срывается… Слишком хочется посмотреть. - Я – Алексей Титаренко, - улыбается так, что она вздрагивает от того, что кровь по жилам, кажется, начала бежать втрое быстрее, и ей хочется спрятаться, уйти, убежать как можно дальше от этой ясной и светлой немного озорной и чуть кривоватой – один уголок губ выше другого – улыбки. «Да что это с тобой?! – раздражённо думает Саша и щиплет себя пальцами за рёбра. – Подумаешь – улыбка с ямочками. А ну, равняйся – смирно!». - И? – она принимает насмешливый вид, иронически, как Нинка её учила, приподнимает брови, но в глаза всё ещё не смотрит. А Лёшка улыбается немного нагловато, но добро, садится на скамейку рядом с ней, кладёт свою гимнастёрку на колени и аккуратным, но сильным и настойчивым движением отнимает у неё нотную тетрадь. Не обращая внимания на её возмущённый взгляд, медленно читает вслух, так, что слышно каждую букву: - Александра Титаренко, - и улыбается, щурится, смотрит исподлобья, из-под упавших на глаза тёмных вьющихся волос. Сашу бросает в жар. Она резко вырывает из его рук тетрадь и фыркает: - У Вас, Алексей, или мания величия, или большие проблемы со зрением. Александра КОРОЛЕНКО! - Значит, будет Титаренко, - отвечает этот наглец с удивительным спокойствием и насильно целует ей костяшки ноющих от бесчисленных этюдов и гамм тонких пальцев. Уши у Саши вспыхивают малиновым цветом. Сердце колотится где-то в горле, но она лишь вздёргивает и без того курносый нос: - Ни за что! - Увидим. До свидания… Саша, - Лёшка встаёт со скамьи, небрежно накидывает на плечи куртку, отдаёт ей честь рукой – движения неспешные, ленивые, а ей в них что-то хищное, опасное чудится, и глаза у него блестят, как море ночное… Даже в горле пересыхает, но это, должно быть, от жары. Да, конечно, от жары. Зачем-то она следит глазами за неторопливо удаляющейся фигурой Алексея, пока он полностью не скрылся из виду.

* * *

Как оказалось позже, Лешка стал учащимся консерватории – на дирижёра. И не самое плохое, что класс дирижёра и класс пианино, где занималась Саша, смотрели друг другу в окна – самое плохое, что Титаренко в первый же день своей учёбы так, словно так было всегда, сел за столик, за которым обедали Саша с подругами. А через несколько мгновений за столик сели ещё несколько парней – друзей Алексея. В компании подруг Саше было значительно легче. И с чего она взяла, что у него какие-то особенные глаза? Подумаешь, тёмно-карие! А улыбка? Ну, весёлая, и что с того? И движения вовсе не хищные, и даже обаятельной неторопливости и ленцы в них нет. Движения как движения. К тому же, рост маленький, меньше многих девушек – всего сто шестьдесят с хвостиком. Это-то и решила высмеять Нинка – насмешница. - Лёшенька, - сказала она, смерив его долгим насмешливо-томным взглядом. – А что это ты с парнями сидишь? Иди к нам, девушкам, мы тебе и туфельки подберем. С каблучком, - и рассмеялась. Леша изогнул бровь. - Я, Нина Германовна, за другим к девушкам бегаю, - усмехнулся он. Нинка покраснела, а друзья Титаренко, смеясь, принялись всячески выказывать своё восхищение: кто большой палец поднимет, кто по спине похлопает. – Туфельки меня не интересуют. Хотя у тебя они очень красивые, да, - немного смягчился юноша, и Нинка, хоть и фыркнула показательно, но всё же оттаяла. С этого дня тесная Сашина компания, состоящая из одних девочек-подружек, увеличилась вдвое. Появился массовик-затейник, озорник и наглец – Титаренко, мечтатель, грезящий о звёздах – Скворцов, хулиган и задира – Ванька Котеночкин, книжный червь Глебка Алёхин и красавец и комсомолец – Михальцев. Из компании он был самым старшим, старше всех на два года. Он был колясочником-инвалидом и гениальным игроком на флейте. Не единожды Саша замечала, как плакала, глядя на него, Галя – тоненькая, маленькая, худенькая девчушка. А он в ответ смотрел на неё так, как верующий смотрит на икону… И не то, чтобы Саша была против на самом деле. Хотя кого она обманывает! Конечно, была. И смущал её именно Титаренко. Потому, что… Он сваливал её у всех на глазах в сугроб и наваливался сверху, крепко держа за плечи голыми горячими руками – он принципиально не носил перчаток, и никогда не мёрз. Прижимал он её так, не давая и шевельнуться, и смотрел, смотрел в глаза, и лицо его было так близко, что на своих дрожащих губах она ощущала его горькое от сигарет дыхание. И, почему-то, она совсем не ощущает отвращения к этому запаху. Он подходил сзади и закрывал ей глаза ладонями так, будто делал это всю свою жизнь. Саша пыталась вывернуться из его рук, а он прижимал её к себе взяв за плечи, и щекой она чувствовала на себе жар от его смуглой кожи. Он приходил каждый вечер к ней домой – и как только узнал, где она живёт?.. Залезал к ней в окно, сидел на подоконнике с привычной уже гимнастёркой, брошенной на плечи, и курил. Весной он приносил ей охапки сирени, зимой – авоськи яблок, летом – одуванчики, а осенью – яркие пёстрые листья, и от них в комнате становилось свежо и терпко. Сначала Саша, конечно, возмущалась таким поведением, затем перестала обращать внимание, но Лёша всё равно не уходил… И она начала с ним говорить. Сидеть рядом на подоконнике, привалившись к его плечу, но не это главное. Главное – она начала ждать следующего вечера. А на подоконнике сидеть было холодно, и Саша начала укрываться его гимнастёркой, а позже – его горячими руками, и на подоконнике временами становилось даже жарко. А ещё Титаренко любил музыку, но талант у него был только как у певца, да как у дирижёра. И тем, и другим парень был готов заниматься чуть ли не сутками, но смешно и ревниво сердился, когда Саша просиживала за пианино дольше двух или трёх часов. Он начинал разминать ей плечи, щекотать шею, шумел, дурачился, танцевал гопак – в общем, делал всё, чтобы отвлечь Сашу от инструмента. Несколько раз он просто закидывал её себе на плечо и уносил из аудитории, не обращая на её сопротивление ни малейшего внимания – руки у него были сильные. Именно Саша начала с иронией называть его «Маэстро» - за его попытки играть на совершенно не его инструменте, на пианино. Маэстро обижался, но больше шутливо – такое гордое звание ему льстило, хоть и говорилось поначалу иронически. Саша не знала об этом, но прозвище «Маэстро» прилипло к нему на всю оставшуюся жизнь, а на войне многие даже не будут знать, как зовут лётчика Титаренко: Маэстро да Маэстро…

* * *

Но на выпуском они всё же играли вместе, в четыре руки, на пианино. Нежный, льющийся, как ручей, трогательный тихий вальс… Точнее, играла Саша – а Маэстро лишь нажимал на клавиши в нужной последовательности, которую ему пришлось учить на протяжении нескольких месяцев. Ну, ничего, сам напросился. Было так странно смотреть на его повзрослевшее, ужесточившееся лицо, лицо уже не восемнадцатилетнего парня, а молодого мужчины… Им тогда было двадцать три года. А внизу вокруг небольшой сцены кружились в задумчивом медленном танце пары. Скворцов и Нинка, и, хоть последняя и делала всеми силами вид, что ей это не в радость, к своему Серго она прижималась совершенно бесстыдно. Михальцев аккуратно посадил себе на колени Галю, ставшую вдруг очень красивой в этом своём строгом, но элегантном чёрном платье, со смущённым румянцем на щеках, и медленно кружился по залу в коляске, на ходу легонько целуя её горящие щёки и губы… - Может, и мы потанцуем? – тихо спросил Лёшка возле её уха. – Только не здесь. Он жестом подозвал уступившего им пианино на одну лишь мелодию музыканта – статный седоволосый мужчина уже в летах лишь понимающе улыбнулся, глядя на то, как Титаренко сжимает Сашину руку, и махнул им – мол, можно! Был душный пьянящий май, пышно цвела сирень, а из распахнутых окон доносилась музыка, уже более бойкая и уверенная. Саша и Лёша шли по длинной аллее, той самой, где впервые встретились, Саша куталась в его гимнастёрку – и вовсе ей не было холодно, просто очень нравился горьковатый запах, идущий от тёплой ткани. Маэстро молчал, смотрел на неё не отрываясь и лениво пускал в тёмное небо колечки серебряного дыма, и они устремлялись вверх и постепенно исчезали, путаясь в звёздах. - Хочешь? – вдруг негромко спросил Лёша, протягивая ей папиросу. Саша вздрогнула, обернулась к нему, посмотрела в глаза… Обычно остро и весело блестящий, сейчас его взгляд был другим. Глубже, темнее, и в глазах странная поволока… Стало жарко. Кивнув, Саша протянула дрожащие пальцы, но Титаренко вдруг мотнул головой… А дальше всё произошло в одну секунду: он глубоко затянулся, резко подался вперёд и прижался губами к её губам, в поцелуе выдыхая дым ей в рот. И, не давая отстраниться, крепко прижал девушку к себе, зарылся пальцами ей в волосы, сжал ладонью затылок, и целовал, жадно целовал её губы… А потом, блаженно и будто пьяно улыбаясь, держал её за плечи, а она кашляла до горячих капель, бегущих из глаз. - Ты ненормальный? – наконец выдавила она из себя хриплым голосом. Титаренко промолчал, лишь покачал головой, посмеиваясь, и нежно взял её руку в свою. - Ну, так что, Короленко? – с усмешкой начал он, и вокруг безымянного пальца девушки обвилось что-то прохладное. – Возьмёшь всё-таки мою фамилию… Или пошлёшь меня к ч-чёртовой матери?.. Свадьбу сыграли тихо. Саша в основном смотрела на своего супруга, но ей запомнилось: плакала Галя, а Нинка сказала ей шёпотом на ухо: «Может, и до Серго когда-нибудь дойдёт…», а Александра_уже_Титаренко рассмеялась и подмигнула подруге – дойдёт, дойдёт, никуда твой Серго от тебя не денется…

* * *

А потом были очень счастливые годы – ровно десять. И, конечно, были ссоры, но были и примирения – на Лёшу нельзя был долго сердиться. А ещё было известие о том, что Саша никогда не сможет иметь детей. Был измученный бледный Маэстро, прячущий лицо на её коленках, и её слёзы, капающие ему на макушку, впитывающиеся в тёмные кудрявые мягкие волосы. Был решительно вздёрнутый подбородок и фирменное: «А, пошли они к ч-чёртовой матери, прорвёмся!». И тихий шёпот на ухо, когда она плакала в подушку: «Я всё равно тебя люблю». И голодные глаза приютских детей, глядящие сквозь прутья забора, и её тихое «Это не приют, это тюрьма какая-то» ему в обтянутое гимнастёркой плечо. …был радостный, пьяный этой радостью Лёшка, ворвавшийся к ней вечером: «Сашка, Саша! Я буду лётчиком!». Её милый Маэстро всегда мечтал летать, с самого детства – недаром у него и отец механик самолётов. А ещё было известие о войне и спокойное, уверенное: «Я пойду на фронт». Были вмиг побелевшие щёки и ледяные пальцы, мёртвой хваткой вцепившиеся ему в запястья: «Лёшка, Лёшка, пожалуйста!». Но он всё равно пошёл. Наверное, просто не мог не пойти. От него осталась лишь небрежно брошенная на спинку стула гимнастёрка, которая, как кажется Саше, до сих пор сохранила его запах. И осталась слепая отчаянная вера в то, что он всё-таки вернется, вернётся, вернётся! Просто не может не вернуться, не может предать. Такие, как он, не предают. Ведь так?.. Три папиросы за пять с половиной часов – нужно экономить. Она обнимает колени и зябко поводит плечами. - Сашка… - тихо зовёт Нина. – Он… Он ведь вернётся, да? «Лёшка?» - мелькает предательски-эгоистичная мысль. - Мой Серго? – добавляет Нина. Саша улыбается – ну, конечно, о ком же она ещё может думать. - Вернётся, - говорит Саша твёрдо и уверенно. – Вот увидишь, вернётся. И снова будет мучить тебя до трёх ночи своими песнопениями. Нинка улыбается, как-то слабо, надломлено и обессилено опускает голову на руки. В изломе её лопаток Саше чудится излом крыльев сгоревшего покореженного самолёта, и она резко и зло мотает головой – неправда, неправда, не может такого быть, просто не может!.. Нинка уходит. Провожая её, Саша мимолётом заглядывает в почтовый ящик и тут же вскрикивает, мир перед глазами делает замысловатое яркое сальто – и в её ладони оказывается лист дешёвой серой бумаги, сложенный треугольником. На сгибе листа аккуратно нарисован ряд мелких чёрных нот – тот самый вальс, который они играли с Ним вместе на выпускном.