Невесомость

Марк уже давно не чувствует вкуса сигарет и сотни, если не тысячи, миль назад запутался, в каком городе ночевал накануне, в какой придорожной забегаловке жевал очередной резиновый ужин, напоминающий смесь удобрений с соломой. Может быть, вкусовые рецепторы атрофировались? Вот только ему настолько плевать, что даже думать об этом не хочется. Марк знает, что не может винить даже судьбу - только свое тупоголовое упрямство. И, самую чуточку, нетерпение Кая. Хотя Кай натерпелся с лихвой - от него. А Марк... Марк ждал слишком долго. Но он все еще помнит вкус дождя на его губах и сладковатый запах косячка, который они курили один на двоих прямо в стенах Академии. Потому что Кай Энгель никогда никого не боялся. Потому что он - Марк Боргман, гребаный трус. "Ты просто уедешь? Бросишь сына, его несчастную мать? Нас с отцом в конце концов? Бросишь и рванешь следом за этим... этим ничтожеством, разрушившим твою жизнь?!", - орала его мать, брызжа слюной, когда Марк заглянул попрощаться. Она кричала все громче, а его даже не задевало горькое презрение в ее влажных глазах. Потому что лимит боли исчерпан. Потому что боль захлестнула его с головой, когда он вынес дверь в ту квартиру и увидел пустые комнаты, и только эхо гуляло по помещениям, отражаясь от ободранных стен, да холодный ветер, влетающий через открытый балкон, таскал по полу забытую Каем газету. Газету, что шелестела так же скорбно и покинуто, как сухая листва на кладбище осенью. Где тебя носит, Кай? "Я сам разрушил свою жизнь, когда решил отказаться от единственного, кого...", - он не договорил тогда, не закончил мысль даже для себя. Потому что Кай - тот, кто должен услышать это первым. Потому что он так и не успел сказать ему. Испугался. Или решил - если промолчать, не озвучить то, что запеклось под самым сердцем, оно исчезнет, развеется на утреннем ветру прозрачным сигаретным дымком. Не вышло. "Не могу так больше", - сказал Марк Беттине в самом конце. Она уже не плакала, не упрекала, не кривила презрительно губы. Она тоже безмерно устала бродить в этом лабиринте, выход из которого ей самой отыскать никогда не было под силу. И понеслось - машина, дешевая еда, города и пыль бесконечных дорог Германии, мили и мили которых он исколесил за эти месяцы. Иногда мелькала бьющая под дых мысль - что, если Кай уже не в стране? Что, если он уже не в Европе даже? "Опять думаешь лишь о себе", - насмехаясь, упрекал в голове знакомый до мурашек голос, и Марк оборачивался, будто бы надеясь увидеть друга на заднем сиденье машины, а потом вжимал педаль газа в пол до упора, пытаясь сбежать от собственных мыслей, вырваться из пучины сомнений и страхов, что закутывали с каждым днем в свой кокон все плотнее. * * * Когда в Берлине его машину останавливает патруль, Марк даже не удивляется. Скорость он, однозначно, превысил, а лимит везения исчерпан годика эдак два назад (прошло уже два года с тех курсов в полицейской академии? Офигеть). Патрульный говорит что-то нудно и до тошнотворного вежливо, тщательно изучает документы. Марк сам полицейский, но в длительном отпуске, да и не хочется почему-то светить данный факт. Ему выписывают штрафную квитанцию и отпускают с наилучшими пожеланиями. Уже отъезжая, через открытое окно он слышит, как офицер переговаривается с напарником о каком-то Кае и большой тусовке, что намечается вечером в баре. И Марк не понимает, почему после заката он паркуется аккурат неподалеку, глушит мотор и идет в этот бар. Он не может объяснить то робкое чувство надежды, скребущееся где-то в затылке, он не может объяснить себе вообще ни хрена, а потому просто садится за стойку и заказывает пиво, даже не глядя по сторонам. А потом чувствует этот запах - сквозь плотную завесу табачного дыма, перегара и потных тел доносится аромат свежескошенной травы, и мурашки бегут от затылка по позвоночнику вниз, и ладони вдруг становятся такими влажными, а ног он не чувствует вовсе. Кай садится рядом - такой спокойный и красивый, что пальцы на ногах поджимаются. Марк прикуривает, и кончики его пальцев мелко дрожат. Это от переутомления, конечно, и, самую чуточку, от неожиданности. — Привет, - голос хриплый и какой-то чужой, и хочется треснуть себе по лбу за такую реакцию, а еще безмерно злит то, что тело вдруг превратилось в какой-то пудинг, и он будто растекается по стулу. Сука. Кай кивает неопределенно, прихлебывая пиво из стакана, и Марк вдруг зависает, разглядывая его пальцы, скользящие по запотевшему стеклу. "Я так скучал, Кай. Блять, думал никогда тебя не найду", - стучит в голове, но губы выговаривают деревянное: — Это была глупая идея, прийти сюда? — Это точно, - кивает Кай, продолжая пялиться в свой стакан. — В любом случае, если захочешь заняться пробежками, я в твоем распоряжении, - ничего дебильнее придумать было нельзя, и не потому, что это сраное дежавю совсем не к месту сейчас, просто... просто это ведь Кай. Кай, которого хочется сграбастать в охапку и целовать, пока не потемнеет в глазах, хотя в них и сейчас уже двоится и темнеет одновременно. * * * Марк приходит в себя в кабинке туалета. Колючая щетина царапает его лицо, пальцы сплетаются с пальцами, а тело - сильное и горячее, прижимает к стене. И это... это на самом деле Кай Энгель, что выстанывает прямо в рот его имя, прокусывает губы до крови и шепчет, шепчет, шепчет. О том, какое же самовлюбленное дерьмо Марк Боргман, яд, отравивший вены и воздух, паразит, избавиться от которого стало высшим счастьем в его жизни. А руки уже стягивают футболку и форменную куртку, тянутся к штанам. И тело, как раскаленная печка, прижимается к телу, а губы впиваются в шею, украшая россыпью пунцовых отметин. ... — Зачем ты искал меня? - спросит Кай чуть позже, когда получится немного отдышаться. — Ты уехал прежде, чем я успел сказать. Я тоже люблю тебя, Кай, - ответит Марк, прижимаясь губами к мокрому от пота плечу.