Невесомость

— Давай поговорим, - шепчет Марк, а у самого в горле комок и пульсирующая боль в висках и затылке. — Не устраивай трагедию, черт. Ты же не баба, - Кай плюется словами, у него ссадины на лице чешутся и саднят и он вряд ли сможет сейчас обернуться, чтобы взглянуть в глаза Марку Боргману. Не потому, что слаб или боится сорваться. Противно просто. Так, что внутренности наизнанку выворачивает. — Думаю о тебе постоянно. Кай давится сигаретным дымом и хохочет, откинув голову. Потому что, пиздец, как смешно. И в горле щекочет. Город внизу распластался длинной тушей издыхающего кита, выбросившегося на берег во время прилива. Такой вот экзотический способ самоубийства. У Кая духу не хватит на подобное никогда. Да и не стоит Марк этого. Никто не стоит. — Я сказал Беттине, что ухожу. А она выставила из дома и сказала, что запретит видеть сына. Сигарета ломается у фильтра, когда пальцы безотчетно сжимают ее сильнее. Пальцы, что мелко предательски дрожат. Марк молчит, не шевелится. Наверное, он видит, как напряглись плечи и спина любовника. "Бывшего любовника", - насмешливо шепчет внутренний голос, что так любит измываться над ним последние дни. — Так беги назад, падай на колени, вымаливай прощение. Ты же отец теперь. И твои родители, Марк, как ты можешь нанести им такой удар? Из Кая сарказм сочится, как яд из треснувшего пузырька. Он все еще пытается уязвить, задеть, сделать больно. Так, как больно было ему. Каждый раз, когда Марк отталкивал или уходил. — Я пришел туда, где уже давно мое место. Кай, посмотри на меня. — Пошел ты, - огрызается Энгель и кусает фильтр сигареты зубами. Он слышит шаги за спиной, а потом руки Марка стаскивают капюшон с его головы, и теплое дыхание касается шеи. И барьеры падают, а цепи, стянувшие грудь и плечи, вдруг осыпаются под ноги ржавой трухой. — Ты разрешишь мне остаться? "Блять, а я могу запретить?", - думает Кай, пока Боргман стягивает с него толстовку, разворачивает к себе и касается подушечками пальцев губ, проводит вдоль скул, легонько дует на каждую рану, оглаживает плечи, спускаясь к груди. Кай хотел бы отвесить ему такую затрещину, чтобы разбить в кровь это лицо, что не прекращает являться в кошмарах. Но он опускает ресницы и подается вперед, чтоб раствориться в этих прикосновениях, в этом мужчине всему без остатка, а потом запускает пальцы под футболку, чтобы коснуться жаждущего его ласки тела. "Я же люблю тебя, Марк", - сказал он ему в этой квартире почти жизнь назад. И ничего не изменилось с тех пор, вот только чуть горше стали сигареты и холоднее постель. — Я хочу быть только твоим. Действительно хочу этого, Кай. Позволь мне. Он позволит. Уже позволяет. Всегда позволял. * * * — Вот и день кончается, - много часов спустя выдохнет Марк в прохладный воздух вечера вместе с сигаретным дымом. Он зябко кутается в рубашку, не чтобы спрятать засосы и следы от зубов, оставленные жадным до грубой ласки любовником, нет. Просто и правда прохладно, а тело сладко ноет после долгого, изнуряющего секса. Кай курит рядом, почти не глядя на друга. На его лице блуждает ленивая улыбка, и он выпускает рваные колечки дыма, что плывут над городом в сгущающемся сумраке. — Надо было тебя нахер послать, все соки выжал, чучело ненасытное, - говорит он почти что серьезно, а потом трогает губами спину меж лопаток и опускает голову ему на плечо.