Невесомость

— Ты... блять, Кай, это правда ты... Они царапают друг друга щетиной, и руки смыкаются на лопатках. Сжимаются крепко, чтобы не выпустить, не потерять, больше нет. — А ты искал меня, значит, — голос чуть более хриплый, чем он помнит, на лице прибавилось морщин, а в глазах — какой-то печали. Чуть отступит, чтобы рассмотреть. Чтобы вспомнить то (того), что забыть не смог бы и через десять лет. И через сорок. Просто не вышло бы. Они будто выцвели, глаза Кая. Словно тот долго-долго стоял под дождем, запрокинув голову в плачущее небо. Смотрел, не моргал. Пока вода не вымыла из радужки большую часть цвета. Вместе с болью. С той самой, что травила день ото дня, убивала медленно. Боль как подарок от Марка. — Четыре года прошло. Кай дергает плечом, отворачиваясь к окну. У него волосы потемнели, а еще он теперь носит их чуть длиннее, чем прежде. И даже кончики пальцев немеют, когда Марк думает: "А сколько их было? Тех, кто зарывался в эти волосы пальцами? За все эти годы". — Не хотел мешать твоей жизни. Потому не звонил. Не хотел? Не хотел? пока я подыхал там, исколесил всю страну вдоль и поперек, а ты просто сидел на жопе в сраном Берлине? И даже не вспомнил, наверное, ни разу. Иначе зачем бы уехал? Не звонил и номер сменил, умчался черти куда на первой попутке и не обернулся ни разу. Ни строчки, ни звонка, ни смс. За все эти годы. — И как оно здесь? Наладилось помаленьку? Блять, ты искал его четыре года. Четыре ебаных года, Марк Боргман. На стены лез, напивался в хламину, чтобы забыть хотя бы на пару на часов. Не вышло ни разу. А теперь... теперь будешь кругами ходить? — Да, как-то не жалуюсь. Кай смотрит внимательно, настороженно, въедливо. Не опасается, а будто... что? Пытается разобраться. Чего ты хочешь, Марк? Зачем ты приехал? — Я соскучился, Кай, — это вырывается само по себе, абсолютно спонтанно. Марк вообще обдумывал фразу про необходимость пробежек и поддержания формы или другую подобную чушь. Сбой в подсознании, вирус в системной программе, взлом серверов... Энгель лишь вздергивает свои светлые брови и продолжает смотреть. Смотрит. Смотрит, сука, как тогда. Как будто не было этих лет... Смотрит так, что невозможно забыть: "Я сам все похерил". — Что предлагаешь? Не издевается, не юлит, не фыркает, не отпихивает подальше. У него улыбка в глазах, что будто светятся изнутри, и надежда — невозможная, сумасшедшая, шальная, колотится в горле, от нее слабеют колени и слезятся глаза. Стареешь, Марк. — Не знаю. Ужин? Пробежку? Блять, Кай, я просто не знаю, что говорить. Я искал тебя все эти годы и произнес хренову сотню речей — заляпанным зеркалам в уборных придорожных заправок, дырявым подушкам в дешевых мотелях, барменам, официантам, патрульным. А теперь любых слов будет мало, чтоб объяснить, чтобы просить... Блять, Кай, я такой остолоп... Ты знаешь, я никогда не был в этом силен. Энгель фыркает тихонько и вдруг протягивает руки, обнимает, притягивает ближе, утыкаясь носом куда-то в плечо. Он пахнет дымом, солодом и ментолом. От него голова идет кругом, но руки сами ухватываются за плечи, как якорь — за дно. Не отпускай. — Никогда не слышал от тебя столько слов сразу. Ужин — это неплохая идея. Что насчет сосисок с картошкой и пива? Да хоть картон и шпатлевку, политые растворителем. Все равно. Вот правда — просто плевать. — Круто звучит. Пальцы сплетаются с пальцами, и как-то нестерпимо душно, будто обмотался толстым колючим шарфом, а теперь — ни снять, ни вдохнуть. А еще курить хочется так, что трясет мелкой дрожью. Курить? Или касаться, обнимать, сцеловывать вкус с губ, с ключиц, сдирать одежду, как прежде. Торопиться, — не потому, что спешишь, а потому что не терпится, мало. Так мало, Кай. — Знаешь, я хотел дать тебе в морду, — сообщает вдруг Энгель, выбивая сигарету из пачки. — Что помешало? — Марк тянется за второй, прикуривает, жмурится с наслаждением. Не от дыма. Просто палец Кая бездумно гладит его запястье. И... Боже, кажется, он мог бы кончить только от этого. — Я тоже соскучился, идиот. Наверное, это странно — два обнимающихся взрослых мужика в центре Берлина. Наверное, это нелепо — и бабочки в животе, и сбивающееся дыхание, и чувство, что крылья растут из спины. Наверное, это просто смешно — слеза, текущая по щеке. Наверное, это как в дешевой мелодраме — твердые губы, касающиеся ресниц. Какая разница, правда?