Под пепельным небом

Прекрасный ангел златокрылый Пред троном Судии предстал: Стопы и длани кровь багрила, Взор обезумевший блуждал. Он известил Отца и Сына, Что бытия мрачна картина, Что Сатана освобожден И что несметный легион Бесов пустил по свету он... Он смолк - и странный звук раздался, То вкрадчивый, то сладкий звук, Как веяние крыл вокруг, И свет лампад заколебался - Лампад, что светят над людьми У лиц Архангелов семи. Перси Шелли

На земле лил сильный дождь, но здесь, на Небесах, было по-обычному тихо и светло. Солнце сильно било по глазам, ослепляя, но коленопреклоненный ангел не смел опускать взгляд. Лицо его заливала кровь, стекая по плечам на руки, на колени, пачкая белоснежный, безумно холодный мраморный пол – цена за присутствие перед старшими братьями. Ангел смотрел на пылающие фигуры, совершенные, но холодные и жесткие, точно как их оружие - ангельские клинки – изящные, но опасные, красивые, но бесчувственные, чистые, но могущие проливать кровь. - Люцифер снова выбрался из темницы своей, - голос дрожал против воли. Оплошность. Ангел должен быть спокойным и невозмутимым, несмотря ни на что. Лица, залитые щедрым золотом солнца и сияющие собственным, духовным светом, даже не шелохнулись. Ангел невольно вспомнил о старом обычае стран Древнего мира, когда гонца, принесшего дурную весть, казнили. Но Господства, Силы и Архангелы не торопились убивать меньшого брата. Они хранили ледяное, а посему страшное молчание. Лишь архангел Габриель смотрел, чуть склонив голову – сочувственно. - Кастиэль, - раздался спокойный голос Михаила, трубным звуком разлившийся под куполами облаков. – Ты ангел падший, и Небеса для тебя закрыты. Как оказался ты перед нами, будучи совсем обессиленным? Ты теперь равен человеку, и вессель твой – теперь тело твое. В следующий раз ты просто погибнешь, если попытаешься подняться сюда. С Люцифером мы разберемся сами, ты нам не нужен, ибо попрал ты законы и изгнан с Небес. За предупреждение мы оставим тебе жизнь человеческую, но сейчас – уходи. Свет, кроваво-огненный, как полыхание огненного меча Михаила, ударил по глазам, поглощая все в белый жадный водоворот, рывок, сильная боль в спине, нестерпимая, разрывающая не только оболочку, но и суть, лишающая чего-то важного, и Кастиэль не выдержал – закричал. Порыв воздуха в лицо, полыхание перед глазами, тьма… и резко – встревоженное лицо Сэма Винчестера. - Дин! Дин! Он здесь!