Апельсиновый пунш

Малфой делает затяжку, дым щекочет нос, и парень жалеет, что не может видеть его сизые струи и разозлённое лицо Грейнджер. Она всегда возвращалась к нему, после всех скандалов, срывов, психов — всегда. В глубине души Драко был благодарен ей за такую заботу и острое желание спасти весь мир, весь его мир. Злить Грейнджер. Злить. Два месяца она рядом, два месяца единственная радость его существования — её разгневанный голос. Он по-доброму дразнит её, подтрунивает, обзывает — он так чувствует себя живым и полноценным Драко. Но она ему мстит заботой в тягучем голосе, вечными вопросами о самочувствии и отсылками к «его положению». Это бесит, и Малфой срывается. Два месяца это повторяется. По кругу. Они оба уже привыкли. Чёртова Грейнджер таки усадила его в инвалидную коляску (ой, сколько ж скандалов, нервов и проклятий было!) и теперь вывозит его гулять на рассвете и после отбоя. Малфой по-прежнему не готов показаться всем в таком виде. Хотя… Кому до него есть дело? Прежние «друзья» отвернулись от него, отец погиб в Азкабане от заражения крови и даже перед лицом смерти повторял, что у него нет сына. Всё, что есть у Малфоя — Блейз (спасибо, не забыл, сигареты, вот, носит), забегающие изредка Поттер и Уизли (дань тому, что он пару раз спас им жизнь, или жалость?) и такая уже привычная Грейнджер. Вот и сейчас она замерла на пороге и воображение ярко рисует Малфою загорелое лицо с красными пятнами ярости на щеках. Он медленно считает до трёх и ждёт очередной отчитки. Он уже говорил, что ему нравится, когда Грейнджер в ярости? — Это уже переходит все границы, Малфой! Гермиона спешит скорее открыть окно и вырвать из бледных пальцев тлеющую сигарету. Дым вреден ему, вреден его глазам, а этот чёртов Хорёк ещё и снял повязку. Он точно издевается! Малфой чувствует, как Гермиона касается его слепых глаз тёплыми пальцами и почему-то ему хочется, чтобы этот момент длился дольше, с её прикосновением, кажется, тьма перед глазами развеивается. Но девушка убирает руки, и глаза опять накрывает проклятая повязка. Драко хочет завыть по-волчьи, но может лишь по-человечески: — Нет, нет, пожалуйста, Грейнджер… Девушка удивлённо убрала руки. Умоляющий Малфой – это нечто очень странное и удивительно трогательное. — Эта тряпка не поможет, мы оба это знаем. И парень прав. Приговор мадам Помфри до сих пор чётко звенит в ушах Гермионы, вызывая мучительную боль, словно от отита. — Скорее всего мы не сможем вернуть мистеру Малфою зрение, теперь мы полностью сосредоточимся на его ногах. Директор Снейп говорит, что попробует изобрести заклинание… Гермиона рассказала Малфою лишь вторую часть разговора. Но он не Рон, которого можно легко обмануть из-за его доверчивости и наивности, он слишком умный. А война убила в нём последние крохи доверчивости и надежды, Драко давно знает, что глаза больше не вернуть. — Не говори так, Малфой, надежда… — Не лги, Грейнджер, если не умеешь, — грубо прерывает он, и уже привычным жестом комкает в кулаках простынь. Видит Мерлин, она старалась оградить его от этого приговора, но раз он уже догадывается. — Ты прав. Спасти можно лишь ноги, прости, Драко, — Грейнджер забирает от лица бинты и пристально смотрит в застывшие зрачки и голубые крапинки на серой радужке. Ярость опять подкатывает к горлу, и парень отчаянно хочет чем-то швырнуть в Гермиону или, на худой конец, в стену. Ему не нужна жалость, эта проклятая жалость в голосе. Очередной взрыв уже близко. Грейнджер знает. Она уже привыкла. Она бесшумно выскальзывает за дверь, чтобы избежать очередного скандала. Малфой благодарен ей за это, Гермиона и вправду умная, она таки научилась вовремя уходить. Сейчас парню просто нужно побыть одному. Да, он давно догадывался о том, что никогда больше не увидит мир, но догадываться – это одно, а знать точно — совсем другое. Рука непроизвольно тянется к почти пустой пачке сигарет (Гермиона опять будет ругаться). Чёртов Гойл, это он впервые протянул ему маленькую коробочку с магловскими «штучками» на курсе, кажется так, пятом и подсадил его на никотин. Как же хорошо быть волшебником — маглов, говорят, сигареты убивают. Великий Драко Малфой больше не сможет колдовать. Он представляет, как на него кто-то нападает, а он отстреливается Клювокрыл знает куда, надеясь, что его заклинание хотя бы заденет кого-то. Он истерично смеётся, пепел от сигареты обжигает ему щёки, а самому Драко так предательски-сильно хочется кого-то обнять и услышать, что всё будет хорошо. Пусть это и ложь, но она так необходима ему сейчас. Парень устало потирает гладкие щёки (как же унизительно было, когда Поттер его брил) и шепчет забытые молитвы. Лучше бы он был на инвалидной коляске, но зрячим! Так он смог бы закончить седьмой курс, вместе с вернувшимися другими ветеранами, и остаться преподавать в Хогвартсе (не аврором работать, конечно, как хотелось, но всё же), и жить в одной из комнат замка. Он был бы нужным, он нашёл бы хоть каплю смысла в своём существовании! Небо! За что? Правой ладонью он невольно проводит по левому предплечью и отдёргивает её, словно от ожога. За это? За ошибку, совершенную в зелёные шестнадцать? Он ведь был самым молодым Пожирателем, он стал им раньше всех своих ровесников. Разве он не поплатился за это с лихвой? Потерять семью, имение, деньги, «друзей», положение в обществе… За что ещё глаза? Осторожные шаги, запах одуванчиков и мелиссы. Тёплые пальцы забрали давно потухший окурок. — Малфой, ты в порядке? Сквозь пелену отчаянья он не сразу различил в затуманенном табачным дымом воздухе запах апельсинов. Парень удивлённо поднял глаза в сторону Гермионы, но глаза его застыли в полуметре от хрупкой женской фигуры. — Рон говорит, что апельсины – это маленькие солнца, способные разогнать тучи обиды и отчаянья. — Открой рот. Малфой дернулся, когда Грейнджер села на кровать рядом с ним. Ему хочется возмутиться, послать её, сказать, что может и сам. Но отчего-то послушно открывает рот, позволяя Гермионе поить себя с ложечки. Он слышит, как она старательно дует на ложку, остужая напиток, чувствует, как под этой заботой улетучивается его ярость и утихает боль. А Гермиона с ужасом замечает, как постарел Малфой. Как она могла раньше этого не замечать? Может, повязка мешала оценить всю плачевность ситуации, а может, она не хотела замечать. За войну она привыкла видеть его сильным, привыкла к его прежнему самодовольству и независимости… На лбу залегли пока ещё не глубокие морщины, алебастровая кожа превратилась в восковую, слепые глаза очерчены огромными и глубокими желтовато-синими тенями, скулы, кажется, вот-вот прорвут истончённую кожу… Кажется, что восемнадцатилетнему Малфою все тридцать. Гермиона читает в кукольных глазах, в мучительно опущенных уголках губ и в белеющем на правой щеке шраме страшное «SOS» и, поддавшись внутреннему порыву, ставит почти пустой стакан на тумбочку. Нежной ладонью она проводит по его сильно отросшим платиновым волосам. Она говорит ему словно чужим голосом, что всё образумится, что всё будет хорошо, что она что-то придумает. Драко почти верит, что Грейнджер не врёт, и бросается к ней, сжимает её в стальных объятьях до хруста в своих запястьях, до хруста в её ребрах. Гермиона на несколько секунд замерла, не ожидая такого поведения от Малфоя, но потом нежно обвивает его плечи своими руками. Грейнджер почти верит, что окончательно не влюбилась в Малфоя. — Я не хочу так жить, слышишь, не хочу, помоги мне! Хоть кто-то, хоть кто-то… Помогите! Его голос даже не дрожит, ни намёка на рыдания, а она, Гермиона, уже на грани истерики от бессилия. По щекам градом текут слёзы, застывая возле крыльев носа, в уголках губ, падая на макушку Малфоя, прижавшегося к её груди. Она гладит его спину, щёки, волосы и что-то бормочет, и уже он что-то заботливо шепчет, успокаивая девушку. Очередной скандал так и не разгорелся, ломая привычный двухмесячный устав. Уже через час им будет мучительно стыдно: Гермионе — за слезы, Драко — за мольбу о помощи, обоим — за объятья. Ну и пусть им будет стыдно потом. Сейчас они отчаянно нуждаются друг в друге.