Light-Blue

Pov Фанни

      У меня все еще тряслись руки, восстановить дыхание казалось невозможным, бросало то в жар, то в холод. Я соврала этой женщине, даже не попытавшись попросить о помощи. Скорее всего из-за этого пострадала бы не только я. Мне не хотелось, чтобы жизнь других людей оборвалась из-за меня, сама же я боялась до смерти, и никаких мыслей по поводу побега не возникало в моей голове, у меня не была планов и я не собиралась их строить. Потому что убежать невозможно, а пробовать слишком опасно. Страх не давал таким мыслям посещать мою голову, и я просто делала то, что мне говорили делать. В такой ситуации никто, наверное, не смог бы трезво соображать, и я поняла, почему это случилось со мной довольно поздно. Просто вспомнила, кто мои родители - это было ответом на вопрос. Мне всегда хотелось быть дочерью обычных родителей, хотелось не быть пятым ребенком в семье.       Я бы вряд ли назвала нашу семью семьей. Отец - холодный и мелочный человек, мне кажется, что он едва ли сможет правильно назвать имена своих дочерей, я не говорю уже про Дни Рождения или что-то вроде этого. Когда-то, по рассказам Глории, самой старшей сестры, они с матерью даже, может, любили друг друга, но сейчас они просто старались друг друга не замечать, относились к друг другу холодно, только разве что изображая счастливую пару на людях. Глорию и Эллину мама воспитывала с любовью, по крайней мере, они говорили нам об этом, желая похвастаться тем, что их любят больше остальных. На самом деле, так и было. После Гло и Элл маме надоело, и воспитание остальных детей было свалено полностью на нянь. Виделись с родителями мы только по утрам, ходили на светские мероприятия несколько раз в месяц. Они не знал ничего о нас, совсем не представляя, кто мы такие. Хотя бы что-то о своих родителях я узнавала от старших сестер. Когда-то в детстве девочки и правда проводили со мной время, может, потому что и сами еще были детьми. Сейчас они выросли, и, кажется, их сердца теперь такие же холодные, как и сердца мамы и папы. Не знаю, передалась ли им эта холодность от них или они приобрели ее в течение своих жизней. Довольно высокого мнения о себе была каждая из них, они почти не общались между собой. Семья разваливалась и никто этого не замечал, просто всем было все равно, думаю, что мне тоже. Но одно я знала точно: отец не заплатит за меня выкуп. Он лучше забудет про существование своей дочери, чем отдаст столько денег.

Pov Найл

      Схема была такая: днем спим, ночью едем. Впереди было пару тысяч километров, потому что гораздо безопаснее было сначала уехать на достаточное расстояние, чтобы найти Фанни было почти невозможно. Когда они перестанут искать, то согласятся на выкуп. Это все довольно просто, просто пока было и с девчонкой, испуганная до смерти она делала все как говорил я. Было бы лучше, если бы она перестала реветь, но зачем же требовать невозможного от 16-летней девочки? Я не собирался быть с ней мягким, но и не собирался сделать что-то, что заставило бы ее бояться еще сильнее. Мне лишь нужно было оставаться холодным и непроницаемым, таким, каким я был обычно.       -Попробуешь закричать, сбежать или даже, может убить меня во сне, хотя нет, это уже совсем слишком,- я не сдержал ухмылки, но это ведь забавно, видеть ее такой беспомощной, и говорить такие смешные вещи, - я прострелю тебе обе ноги, и ты даже подняться не сможешь,- заканчивая завязывать узлы на ногах, я завел ее руки за спину. Она уже не могла рыдать, поэтому из ее глаз тихо катились слезы, она больше не всхлипывала, потому что очень устала. Ну что ж, у нее было время поспать, правда спать в таком положении на полу, думаю, не слишком удобно, но, как я уже говорил, разве меня волнует что-то связанное с ней, кроме денег ее отца. Выпив пару таблеток снотворного, я лег в постель, сбросив с себя только ветровку. Я надеялся, что сегодня обойдется без кошмаров... Ну, спокойной ночи, Фанни Эддингтон.

Pov Фанни

      Он правда мог прострелить мне ноги, руки, да он мог прострелить мне все, что угодно! Он мог сделать все, что угодно! Сейчас когда я была связана по рукам и ногам, я понимала насколько я, на самом деле, беспомощная, я не могла помочь даже самой себе. Необъятный страх не дал бы мне уснуть, в голове даже мысли не было о сне. Как возможно было спать в такой ситуации, когда ты знаешь, что твоя жизнь висит на волоске, когда ты связанная лежишь на полу, что может быть ужаснее? Я не могла спать, но я чувствовала безумную усталость, у меня больше не было сил плакать, и мое лицо сейчас не выражало никаких эмоций - только пустоту. Я и впрямь, кажется, выплакала все свои слезы. Это состояние было ужасно: граница между сном и бодростью, при этом ты не можешь окончательно уснуть или проснуться, все что ты чувствуешь внутри себя - это страх, физическая боль в разы все ухудшала: руки и ноги онемели, щека ужасно ныла, голова готова была взорваться, и все что я слышала - стук своего сердца и дыхание этого парня. Время для меня застыло совсем, не в состоянии даже думать, я устало обводила глазами комнату. Усталость все же побеждала, я не могла сопротивляться, и постпенно проваливалась в сон, туда, где я была свободной, туда, где я ничего не боялась.       Мой сон никогда не был чутким, я спала, как убитая с самого рождения, но, наверное, теперь так никогда уже не будет. Я проснулась от совсем тихих звуков, страх незамедлительно вернулся и снова наполнил меня. Я вслушивалась еще около минуты, и только тогда поняла, что то, что я слышу - это всхлипы. Я повернула голову в сторону кровати Айзека, и, ручаюсь, всхлипы доносились оттуда. Мои глаза постепенно привыкли к темноте, которая царила из-за закрытых штор, на самом деле, на улице уже могло стемнеть, я не представляла, сколько было времени. Наконец, среди окутывающей комнату темноты, я смогла разглядеть его лицо. Нервное, передернутое какой-то страдающей гримасой, я видела, как уголки его губ выгибались вниз. По его щекам текли слезы, самые настоящие соленые слезы, они беспорядочно скатывались по его лицу на подушку или высыхали прямо на лице. Неужели такой ужасный человек все еще может плакать даже во сне? По своей природе жалеющая даже тех, кого не стоило бы, я разозлилась на себя за то сочувствие, которое начало в эти секунды зарождаться в моем сердце. Я тут же заставила себя забыть про жалость к человеку, который ни разу не пожалел меня. Жалеть собственного похитителя и будущего убийцу, только я так могу... Постепенно плач усилился, усилился до такой степени, что стал очень громким и похожим на истерику. Он плакал во сне, пока его собственные слезы не разбудили его.