Тебе не будет вечно семнадцать, и твоя вечная любовь закончится тоже

      Не успели мы заселиться в номера, как к нам зашел Александр Антипов — владелец построенного курорта. В честь знакомства нам были вручены несколько шоколадок, жевательные зверята и немного фруктов. Мы оценили это, как жест гостеприимства, и с удовольствием приняли гостинцы. Мои одноклассницы зациклились на его красивых волосах и часа полтора без остановки тараторили, какой он обаятельный молодой человек.       До водных процедур оставалось совсем немного времени, поэтому я решила осмотреться. Комната, которую мы занимали, была светлой и просторной. Окна были завешаны белоснежным тюлем в обрамлении портьер светлого коричневого оттенка. Обои, желтые с оранжевым, компенсировали нехватку солнца, и значительно поднимали настроение. Мебели — минимум. В левом углу стоит комод и двухъярусная кровать с бежевым постельным бельем, а в правом — шкаф и софа.       Стены увешаны разнообразными фотографиями. На одних запечатлены путешествия и походы, на других — достопримечательности нашего города. Как оказалось, все снимки были сделаны лично на фотоаппарат парня.       Весь класс располагался на одном этаже — третьем. Директор и его хороший друг расположились на втором, и, как полагается давним знакомым, отдыхали они в VIP номере. Не знаю, насколько сильно он отличался от нашего, но само название говорит за себя.       В гостиной большую часть пространства занимал роскошный камин, перед которым стояли два кресла, диван и журнальный столик. За ними расположен высокий и узкий шкаф для книг. Среди старых, еще советских переплетов выделяются современные, глянцевые. Я не была уверена, зачем только построенному курорту старые книги. Возможно, их любил читать хозяин, вальяжно раскинувшись перед камином. Вся мебель была выдержана в светло-бежевых тонах.       Мою ревизию прервал знакомый голос. Обернувшись на звук, увидела Антипова, который о чем-то спорил с моим директором. Мужчины направлялись в мою сторону и, судя по всему, даже не заметили меня.       Я думаю, что одежда может сказать многое о людях и может произвести сильное впечатление. Она украшает их, подчеркивает достоинства, а иногда и скрывает недостатки. Умение красиво одеваться есть не у всех, но эта парочка поражала. Они были хороши и схожи не только в одежде, но и дополняли друг друга как личности. Если директор был немного замкнутым, то Антипов наоборот — от него исходила жизнерадостная энергия, которая полностью покрывала мрачность Льва Романовича. Но в то же время скромный Антипов и Лев, который за словом в карман не полезет. Вместе они создавали единое целое.       Я хотела взять одну из множества книг и направится отдыхать в свой номер прежде, чем нас позовут для тестирования. Но в шкафу не оказалось ничего интересного. Ладно, раз больше нечем заняться, придется тратить свои без того исчерпанные мегабайты интернета.       От ухода из гостиной меня остановил Антипов, заметив уже на выходе:       — Вечер добрый, принцесса.       Парень продемонстрировал свою лучезарную улыбку и хотел обнять меня, но директор не дал ему этого сделать:       — Потом не отлипнешь же, руки прочь.       Это было похоже не на предостережение мне, а на угрозу своему другу, что показалось очень странным; но я не стала заострять на этом внимание, попытавшись избавиться от компании и уйти. Как и ожидалось, мне этого не дали сделать.       Мы расположились перед камином: Антипов на кресле, а мы со Львом Романовичем на диване, и то — это была инициатива первого. Он все пытался подтолкнуть нас на хоть какой-нибудь контакт, но все попытки оказались безуспешны. Хотя бы потому, что директор всячески отказывался показывать какое-то влечение ко мне при друге, если оно, конечно же, вообще было.       Антипов по-своему рассказывал анекдоты, меня же веселило его выражение лица при повествовании, а директор, непонятно по каким причинам, сидел чернее тучи. Чуть позже, мы разошлись: я направилась в свою комнату готовиться, а парни в неизвестном мне направлении.

***

      В номере помимо меня будут жить еще две девочки. Одна из них — Марина Кудрявцева, шатенка с пышными формами. Фамилию второй до сих пор не могу запомнить, но знаю, что зовут ее Светка. Простодушная барышня, слегка перебравшая в весе, но все перекрывает ее обаятельность и длинные, почти до пят светловолосые кудри. Они дружили между собой и, кроме их своеобразных характеров, которые меня ни чуть не привлекали, а наоборот отталкивали, одно я знала точно — девушки, почти как и все в нашем сформировавшемся коллективе, обсуждали горячую новость — Краснопольская крутит роман с директором!       Эту тему замусолили уже до самых дыр за такой короткий промежуток времени, и я не удивлялась. В каждом коллективе есть свои сплетники. Но самое грандиозное из всех услышанных рассказов — это то, что перевелась из Москвы специально ради близости с любимым.       Поэтому, когда ко мне в пустую комнату почти влетел директор, я не удивилась. У него в руках была записка, которую через минуту моего вопросительного взгляда он прочел.       — Ты точно не писала ее? — в который раз спрашивает директор, удобно устроившись на кровати.       В ней было написано, что Василиса Краснопольская ждет его в своем номере в такое-то время, в такой-то одежде. В моем случае, я должна была оказаться в прозрачной ночнушке, которой у меня даже не было.       Примерно в десятый раз отвечаю:       — Нет.       Меня сейчас интересовал другой вопрос: на что же рассчитывал мужчина, когда шел ко мне. И этот вопрос я озвучила, вызвав смешанные чувства: начиная от смущения, заканчивая, если не ошибаюсь, раздражением.       — Хотел расставить все точки над «i». Понимаешь…       Сейчас польется песнь о том, что он мой директор, а я его ученица, нам не суждено быть вместе, и вообще — я не в его вкусе. Моя симпатия исчезнет через четыре месяца, а потом начнутся каникулы и мои вкусы поменяются совсем.       — …у нас слишком большая разница в возрасте.       Я перебиваю его и безразлично выдаю:       — Мои родители поженились, когда маме было двадцать, а отцу — тридцать один.       Директор тяжело вздыхает, но не говорит ни слова. Мы какое-то время молчим, сидим в полной тишине: он на диване, а я — облокотившись о шкаф. Он смотрит в мои глаза, не отрываясь, а я отвечаю на вызов. Минуты три мы испепеляем друг друга глазами. Эти гляделки заканчиваются, когда мужчина первым прерывает молчание, но не так, как хотелось бы мне.       — Я пойду.       И он действительно встает, направляюсь к выходу, даже не обернувшись в мою сторону. С его уст вылетает ругательство, когда дверная ручка не подается. Закрыто.       — Черт… Проклятые девчонки! — Лев Романович облокачивается о стену, все так же тяжело вздыхая.       Думаю, это мой шанс проверить свои чувства, удостовериться в том, что симпатия действительно существует, что это не просто побочный эффект от его прикосновений.       Подхожу медленно и осторожно, становясь на носочки, чтобы наши лица были на одном уровне. Он вопросительно смотрит, но не сопротивляется, ожидая моих действий. Я самостоятельно помещаю его ладони на свою талию, а свои кладу на его плечи. Директор заметно наклоняется, а затем — ухмыляется. Думаешь, не хватит смелости?       В силу своего маленького опыта, целую слегка приоткрытые губы сначала нежно, почти невесомо. Его сильные руки теперь прижимают меня к стене, а я представляю, будто целую тончайшие лепестки роз, чтобы передать всю нежность. Захватив своими губами его верхнюю губу и несколько раз слегка прикусив ее зубами, целую, повторяя все те же действия с нижней.       Его глаза не закрыты, мои тоже. Он смотрит на меня с интересом и бесстрастием, будто механически отвечая на поцелуй, но не чувствуя того, что чувствую я — волнение и трепет.       Его язык смело и бесцеремонно проникает в мой рот, когда я хочу закончить поцелуй и выгнать директора. Ладонью он сжимает мою ягодицу, от чего из моих губ вырывается стон, и я поддаюсь его напору. Он осторожно отодвигает прядь моих волос, заставляя сердце биться в бешеном ритме. Во взгляде на секунду мелькнула нехарактерная для него, всегда такого наглого и непреклонного, нежность, и, не удержавшись, я закрываю глаза и прижимаюсь к нему всем телом.       Мы будто забыли, кем являемся друг другу, и не вспоминали до тех пор, пока легкие не заболели от недостатка кислорода, и нам пришлось оторваться друг от друга. Но лишь на пару мгновений…       — Лев… Романович… — голос дрожит, дыхание учащенное, а ноги вообще не держат…       Он выдыхает прямо в шею, целуя и задевая языком ключицу, оставляя свою метку. Чувствую, будто горю. Это и называется возбуждением?       — Мне кажется, дополнительные занятия пойдут тебе на пользу…       Вздрагиваю, когда его руки хватают меня за бедра и поднимают над землей, усаживая к себе на живот, и направляясь к кровати. Все также целуя мою шею, он кладет меня на поверхность, нависая сверху.       — Я не думаю, что это правильно, — заглядываю в его возбужденные глаза, поместив ладони на широкий торс, как бы останавливая, не разрешая подобраться ближе.       — Заткнись.       Его это не останавливает, и мои ладони нагло хватают одной рукой и помещают над головой. Свободной рукой он гладит по внутренней стороне бедра, все также покрывая шею поцелуями, медленно спускаясь к груди, предварительно расстегнув рубашку. И я уже жалею, что затеяла эту проверку, не подумав о последствиях, пусть и о таких приятных, заставляющих прогибаться под его красивым телом.       Раздается звук, но я не понимаю, откуда он, пока рядом с плечом не чувствую вибрацию. Сообщение.       — Надо ответить… — он возмущен, раздражен и зол — об этом свидетельствует его недовольный рык, но все же позволяет мне взять телефон и проверить сообщение.       Писала мама, и текст меня не радовал, предвещая нечто нехорошее.       Срочно приезжай!       Подскакиваю и под вопросительный взгляд директора застегиваю пуговицы. Он самовольно берет мой телефон и читает сообщение, немного хмурясь.       — Если бы не эти твои колготы, мы бы зашли намного дальше, чем ты думаешь…       Но мне сейчас не до его слов — я переживаю за маму. Переживаю настолько, что на ходу хватаю куртку и беру телефон, чтобы вызвать такси. Это не остается без внимания, и мою попытку нагло прерывают.       — И куда ты собралась в такой час? — он серьезно ничего не понимает или просто прикидывается? Пытаюсь вырваться, но безуспешно. — Не самовольничай, я довезу тебя сам.       — На школьном автобусе?       — На машине Антипова, дурочка… — Лев Романович ласково гладит меня по голове, поместив другую руку на моем плече. — Не переживай.       Как тут не переживать, если мама на сообщения не отвечает и телефон не берет… Да еще эта чертова дверь! Ну зачем было закрывать ее, оставляя нас наедине? Ни к чему хорошему это не привело, лишь к моей глупости.       — Но дверь… — когда мы подходим к ней, директор как ни в чем не бывало дергает за ручку и она поддается. Я смотрю на него с интересом, а он лишь ухмыляется и говорит, что так получилось.       Мы выбегаем из номера, берем ключи у Антипова и направляемся на стоянку. Всю дорогу я смотрю в окно, не зная, что и думать; а директор молчит, не желая нарушать эту тишину. Лишь иногда наши пальцы переплетаются, и это успокаивает.

***

      В подъезд меня провожает директор, на прощание поцеловав в щеку.       — Ты точно справишься сама?       Согласно киваю и забегаю внутрь.       Сейчас мне страшно. Страшно от того, что ждет меня дома. Усугубляет ситуацию мама, которая не отвечает на звонки. Хоть директор и говорил, что все будет хорошо, но он не знает наверняка, не знаю и я. И от этого незнания становиться до жути страшно.       Поднявшись на третий этаж, я перебрала все возможные варианты: пожар, потоп, утечка газа и наравне с ними — что самое приятное — приезд отца. На последний вариант я и надеялась. Надеялась, что открою дверь, и меня там встретит папа очаровательной улыбкой. Мы всей семьей сядем за стол и, как в старые добрые, будем чаевничать.       Но отца там не было.       Я не стала шуметь и с порога кричать о своем приходе. Не стала, потому что услышала два голоса: женский и мужской. Один из них точно принадлежал моей маме, а второй — неизвестно кому, но он был знаком мне. По голосу было понятно, что все хорошо. Они мило ворковали и смеялись, а я стола на пороге и не знала, как реагировать. Стояла и просто ждала. И лучше бы я ушла до того, как услышала следующее…       — Дорогая, мне кажется, ты должна ей сказать. Она уже не маленькая и поймет.       — Не знаю, милый. Она трудно переносит лишь его отсутствие, а тут мне надо сказать, что мы разводимся, потому что я встретила тебя…— мама тяжело вздыхает, а я чувствую, как глаза наполняются слезами.       — Ты должна сделать это, Анжелика. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была моей. Хочу, чтоб об этом узнал весь мир.       — Я тоже тебя люблю… Роман.       Первая слезинка скатилась по моей щеке, а я все стояла и слушала этот странный разговор. Нет, не верю! Я отказываюсь верить в то, что моя мать изменяет отцу… Отказываюсь верить в то, что она предала его… Это самое позорное, что она могла сделать по отношению к нему.       Мои родители были близки, очень близки. Они доверяли друг другу очень сильно. Но теперь я вижу обратное — измену и предательство. И с кем? С отцом моего директора, в которого, кажется, влюбилась. До боли смешно: мы обе выбрали Рассказовых.       Отныне, я потеряла всякую веру в свою мать.       Пошатываясь и вытирая слезы, я вышла из квартиры, громко хлопнув дверью. С кухни донеслись тяжелые шаги, когда мои ноги, запутываясь, пытались спуститься вниз по ступенькам.

***

      Не знаю, сколько времени я передвигалась, пока не добралась до этого парка. В такое время здесь совершенно никого нет, и это то, что мне нужно сейчас — взахлеб рыдать в темноте без чьей-либо помощи, просто сидеть в тишине, наслаждаясь морозным ветром, который окутывал меня до кончиков пальцев.       На второй час слез уже не было. Сейчас я чувствовала одно — опустошенность. Будто это меня предали, лишили самого важного в этой жизни, выкачали жизненную энергию. Наверное, если бы слова имели цвет, соответствующий их смыслу, эти окрасились бы в багрово-черное. В мои самые любимые цвета.       Телефонный звонок в очередной раз ударяет по ушам, и мне ничего не остается, как ответить. Если это продолжится дальше, моя голова просто взорвется.       Неизвестный номер.       Благодарю, что не мама, хотя двенадцать пропущенных от нее о чем-то говорят.       — Да? — неживой и хриплый голос, от которого мне самой страшно.       — Василиса? — Рассказов Лев Романович. Только об одном упоминании этой фамилии становится тошно.       — Слуш… шаю…       Не знаю, как долго я кричала, позволяя холодному ветру обволакивать мое горло. Кажется, сорваны связки. И почему я так трудно переношу все это? Неужели нельзя просто проигнорировать и забыть? Забыть навсегда, как будто ты и не слышал этот разговор.       — Алиса, что с тобой?!       Я молчу. Молчу до тех пор, пока Лев Романович не начинает кричать.       — Где ты, блять, находишься?! Краснопольская, быстро отвечай! — он как зверь, который не может получить желаемое. Его крик сравним с диким рычанием, таким недовольным.       — В парке, недалеко от дома…       Директор облегченно вздыхает, и я слышу, как он заводит машину.       — Жди, я ск…       Наш телефонный разговор прерывает мой потухший телефон. Умер ли он от холода или нехватки зарядки — не знаю, но теперь директор будет зол на меня еще сильнее. Будет кричать и читать нотации, а я буду молчать, слушать и смотреть на него пустыми глазами, потому что других вариантов у меня попросту нет.       Он приезжает через час, подъезжая и останавливаясь рядом со мной. Как и предполагала — он зол до такой степени, что с особой жестокостью хватает мое лицо, когда я не отвечаю на вопросы, впиваясь ногтями в шею. Чертов садист.       Он пытается что-то прочитать в моих глазах, но видит лишь отчаянье и страх. Видит, что мне больно. Все отражается на моем лице, и он замечает это. Он не глупый, он сразу все понимает и смотрит с сожалением, опускаясь на холодную землю коленями. С особой нежностью директор направляет мое лицо к себе на плечо, а я руками обвиваю его шею, и новая порция слез застилает мое лицо.