Аваллак'Х

«Как ты смеешь даже думать о том, чтобы мне такое предлагать? Я ведь знаю, как давно это вертится у тебя в голове, как давно ты играешься со своими картинками. До того доиграешься, что на нормальную бабу у тебя скоро уже не встанет! Нашел себе шлюху, которая за твои услуги и не такую мерзость для тебя сделает, и трахаешь ее, представляя другую. Ты болен, Лис. Совсем свихнулся от своей любви. Это не любовь даже, а просто одержимость! До тебя все никак не дойдет, да? Лара умерла, понял? Сдохла — давно и навсегда. И, думая о ней, ты хоронишь себя заживо! Посмотри вокруг — жизнь продолжается и всюду что-то происходит: эльфы рождаются, женятся, создают семьи… А чем в это время занят Saevherne Аваллак’х? Мир спасает от грядущей катастрофы? А вот черта с два! Он дрочит на давно почившую мечту, на призрак, на мираж! И медленно сходит с ума. А на всех остальных ему наплевать, в том числе и на тех, кто его любит. Их можно игнорировать, ни во что не ставить, принимать их любовь за нечто, само собой разумеющееся. И не надо на меня так смотреть. Да, я почти никогда не говорила тебе прямо, дабы не смущать, потому что знаю, что тебе нечего на это мне сказать. Но теперь скажу: я люблю тебя, Аваллак‘х, всем сердцем люблю, и мне больно быть рядом с тобой, когда твои мысли от меня так далеко. О чем ты думаешь, когда лежишь со мной в постели? D’yable! Я ведь знаю, знаю каждую из твоих мелочных и нудных, и не новых мыслей, и меня от них тошнит, как и от тебя самого! Ненавижу тебя и презираю! Убила бы за твое равнодушие. Но теперь все: больше ты меня не увидишь. Сам варись в своем страдании и изливай свою похоть на… да на что хочешь… пока у тебя член не сотрется. И, кстати, да, я тоже, как и ты, думаю, что ты — извращенец и мразь». Слова имеют свойство быстро забываться, но эти врезались ему в память и причиняют боль каждый раз, как только приходят на ум. «Неужели я оно самое и есть, как ты сказала, — извращенец или, как минимум, больной? По-моему, ничего странного в том, что я делаю, нет: да взять любого одинокого мужчину в расцвете сил — разве перед сном он не представляет себе идеальную женщину? Разве его тело не реагирует соответствующим образом на то, что рисует ему его воображение? Разве он не…» Привычным жестом он поводит рукой, вызывая излюбленную из проекций — и вот уже обворожительная зеленоглазая и черноволосая эльфка в прозрачном платье призывно ему улыбается и манит его к себе. Стоит ему лишь моргнуть — и одежда на ней исчезает, обнажая такие прелести, от которых у ведуна по сей день все внутри переворачивается от ликования, мысли все разом куда-то испаряются, а в штанах становится тесно. Завязки, впрочем, можно и ослабить — все равно никто не видит. Взгляд скользит по ее такому знакомому, прекрасному лицу, на мгновение задерживается на ложбинке меж ключиц, описывает пару кругов по небольшой, высокой груди, упирается в безупречный девичий живот, медлит прежде, чем спуститься ниже… Издав стон, Аваллак’х откидывает голову на спинку кресла и прикрывает глаза; сжимает руку изо всех сил. И тут до него доходит, что у него опять ничего не выйдет. Итлина права: то, что было просто и упоительно поначалу, теперь почти не работает. Теперь нужно гораздо больше: смотреть недостаточно. Теперь нужны и тактильные ощущения, и чужое дыхание рядом, и запах — иллюзия должна быть полной. Только тогда он сможет получить разрядку. С другими же, да даже с той же Итлиной, все вроде бы по-прежнему работает и тело знает свое дело, вот только с ними, в порыве страсти он не может расслабиться и, зажмурившись, произнести то единственное имя, которое для него так много значит. А если он не может быть собой, тогда зачем ему эти другие? Чтоб мучить и себя, и их? Тогда уж лучше проекции и такой сладкий самообман. В конце концов, говорят, вся жизнь — лишь иллюзия, так почему бы не сделать ее еще хоть чуточку приятней?

***

«Сколько же вещей у тебя, сколько хлама! Откуда все это? Ладно — одежда и книги, но тетради и дневник! Ты вела дневник? Вот уж никогда бы раньше не подумал. Интересно, а про меня там написано? Хм. Кажется, нет. Это даже не дневник в обычном смысле этого слова, а записи твоих снов и видений… Венок? Где-то я его видел. Ах, да, на празднике Беллетэйна: ты сделала его из цветов, которые принес Эредин. Еще сказала тогда, что, если подарок — от чистого сердца, цветы не увянут. Это, конечно, было преувеличением, но все же они до сих пор не рассыпались в прах. А я, я хоть раз дарил тебе цветы? Неужели нет? Да и вообще хоть что-нибудь когда-нибудь я тебе дарил? Не припомню. Разве только свою кислую улыбку на помятой ото сна роже. И как ты столько лет меня терпела? Почему не ушла раньше? А это что за золотая пластина? Ох, какая древность! Это же приглашение на бракосочетание нашего бессменного Архивариуса и Иллианы. Как же давно это было. Сейчас у них уже и внуки имеются. Смотрите-ка, как Лэссер отлично зачаровал вещицу: до сих пор при прочтении, даже про себя, буквы подсвечиваются… Как же мы надрались тогда. Веселое было время, и всех все устраивало. Или мне так только казалось?»

***

Запах цветов стоял такой, что, казалось, даже на мифическом Авалоне не могло быть такого благоухания. Белые нарциссы, орхидеи, ирисы и розы были переплетены между собой искуснейшим образом, формируя стены шатра, а вместо потолка — лиловый купол из длинных кистей-лиан великолепной вистерии*. Ноги утопали в траве, такой, что даже ступать на нее было жаль, и если б случай не обязывал, все присутствующие с удовольствием бы сняли обувь и ходили босиком. Музыки как таковой не было: вместо нее прятавшиеся в пышной растительности сладкоголосые птицы виртуозно исполняли свои чарующие трели, и все это под едва уловимый перезвон колышимых ветром музыкальных подвесок. Десятки приглашенных эльфов, неброско и строго одетых мужчин и едва прикрытых воздушными тканями женщин, расположились полукругом в центральной части шатра: некоторые из них стояли и оживленно беседовали меж собой; остальные уселись на траву и спокойно ожидали начала действа. Все разом замолкли и замерли, как только в шатре появились Лэссер и Иллиана в сопровождении сменившего свою обычно мышиного цвета мантию на праздничную Мьюэрита. Архивариус был одет в черное с золотистой окантовкой; его от природы волнистые волосы были выпрямлены, что придавало ему вид строгий и торжественный. Лицо, шея, плечи, руки, живот и ноги ниже колен его «без-пяти-минут-жены» были покрыты лиственным орнаментом; в густые черные волосы вплетены мелкие звездчатые белые цветы; сиреневое платье, большая часть которого шлейфом струилась по траве, лишь по минимуму скрывало то, что было скрыть необходимо. И Лэссер, и Иллиана были так поглощены рассматриванием друг друга, что будто не замечали происходящего вокруг: ни сотни пар глаз, что взирали на них с любопытством, ни Мьюэрита, заклинанием заключившего их в сияющую магическую сферу. Зато оба отчетливо почувствовали жар в головах, когда Знающий на миг объединил их мысли; жар в груди — когда объединил сердца; и жар ниже живота — когда объединил их животную страсть. Последняя ощущалась настолько интенсивно, что им без промедленья захотелось опуститься на траву и приступить к заключительной части церемонии. К их великой радости, мешать им в этом никто не пытался: в шатре вдруг стало пусто и прохладно. Солнце клонилось к закату. — Я не знаю, как дотерпела, — простонала Иллиана, увлекая Лэссера вниз, за собой. — И больше ни минуты не выдержу. У меня уже все болит там. — Я постараюсь тебе помочь, — улыбнулся ее новоиспеченный муж, чувствуя, что даже раздеться он уже не успеет.

***

— Что-то молодожены не торопятся выходить к гостям, — констатировала очевидный факт Итлина, засмотревшись на сидящих у противоположной стены роскошной залы Кревана и Эредина, кои, по подсчетам чародейки, уже успешно расправились с тремя бутылками Тирналиийского и на данный момент «сражались» с четвертой. — А с чего им торопиться? — отозвался стоящий за ее спиной Ауберон. — Они важным делом заняты. Итлина обернулась и в очередной раз отметила про себя, как же все-таки привлекателен король. — Вне всякого сомнения. — А тебе скучно, ведунья? — Вовсе нет: мне известно, как я проведу сегодняшний вечер. И надо сказать, весьма неплохо. — Еще бы — с такими-то друзьями, — мягко улыбнувшись, Ауберон покосился на Кревана и Эредина. — Согласна, друзья такие, что, как говорит Аваллак’х, хоть стой хоть падай. Только вот… — взгляд ее вдруг омрачился. — Что? — Только друзья мои так навсегда и останутся мне только друзьями. — А тебе нужно больше? — удивился Ауберон. — С каких это пор? — С недавних. Старею, наверное. — И кто ж из двоих тебя пленил? — Ты знаешь. — Знаю, — вздохнул Ауберон. — Плохой выбор. Даже Эредин в этом смысле лучше. — Согласна. — И что ты видишь относительно вас троих? — Ничего, — пожала плечами Итлина. — Иногда не нужно быть провидицей, чтобы знать, как все закончится. А пока… вина еще достаточно.

***

Будучи навеселе, Итлина ввалилась в комнату и отметила про себя, что ее друзья уже вовсю празднуют бракосочетание Лэссера и Иллианы, только на свой лад. Оба расположились на кровати, полностью одетые и в сапогах; у каждого в руке по початой бутылке вина; мутно-захмелевшие, завороженные взгляды обоих были прикованы к полу, на котором ритмично двигались проекции двух эльфов, мужчины и женщины. На пару мгновений ведунья застыла на пороге, не веря своим глазам. — Дана вас раздери! Что это за непотребство? Она хорошенько присмотрелась, и тут до нее дошло, что лица участников представления ей до боли знакомы. Итлина отвернулась, чтобы не видеть. — Что это, я спрашиваю?! — она указала пальцем на пикантную сцену. С трудом отлепив взгляд от проекции, первым на появление в комнате ведуньи отреагировал Эредин. — Ну что ты кричишь, словно что-то страшное произошло? Вслед за Эредином на Итлину обратил внимание и Креван, пьяный до одурения и едва ли сейчас вменяемый. Скользнул взглядом по ее лицу, а затем отхлебнул вина и снова уставился на совокупляющуюся пару. — Вы подсматриваете за молодоженами! — взвизгнула Итлина. — Вы что, вконец обнаглели?! — А что в этом такого? — повел плечами Эредин. — Подумаешь, невидаль какая: эльфы трахаются. Мы с Креваном сейчас так нажремся… Хотя нет, Лиске уже хватит. Так вот я его сейчас догоню, а завтра к вечеру, когда мы проснемся в собственной блевотине, мы все равно ничего не вспомним. Правда ведь, Креван? Ну, чего молчишь? Давай, вставай на мою сторону. — Отстань. Максимум на твоей стороне я могу полежать. — Вот и умница. Итлин, слушай, ну что ты взъелась? Сама посуди. Иллианку я голой и так тысячу раз видел. И не только я, а весь гарнизон. Архивариуса я тоже недавно видел в купальне. А тут они оба нагишом, пусть и вместе. Что по сути изменилось? — У них первая брачная ночь! Вот что изменилось! — Да глупости все это, — махнул рукой Ястреб. — Предрассудки. Вон смотри лучше, как он ее… Черт, я даже ему завидую в чем-то: он такой тощий, что может по-всякому складываться, а мне телосложение не позволит… А вот в этой позе я бы бабу попросту раздавил. — Так, все, с меня хватит! — Итлина решительно подошла к проекции и наклонилась, чтобы подобрать один из кристаллов, служивших источником магического изображения. — Нет! — выкрикнул Ястреб и с удивительной для его состояния прытью вскочил с кровати и перехватил руку ведуньи. — Давай не дури. Не нравится, не смотри, а другим не мешай. — Это вторжение в личную жизнь! — заявила Итлина и пнула кристалл, так что он улетел в угол. Магия рассеялась. — Ну зачем ты так, Итлин? Ведунья покосилась на Кревана, который все так же продолжал смотреть на то место, откуда только что исчезла проекция. — Мне интересно, кто это из вас, гениев слежки, додумался установить кристаллы в спальне молодоженов. И Ястреб, и Лис промолчали. — И главное, зачем? — Порадоваться за молодых, — невозмутимо ответил Эредин. — Ну и как? Порадовались? — Мы уже было начали радоваться, уже собрались штаны снимать, но тут пришла ты и все испортила. — Противно лицезреть ваши пьяные рожи. — А у тебя рожа не лучше, ведунья, — подал голос Креван. — Ну я хотя бы не нажралась до розовых единорогов. — Ну так догоняй! — Эредин протянул ей свою бутылку. Поколебавшись мгновение, Итлина забрала у него вино и залпом прикончила остатки. — О! — цокнул языком сразу повеселевший Ястреб. — Вот это наша ведунья, я понимаю. Креван, снимай штаны. Мы сейчас втроем праздновать будем. Не долго думая, Эредин первым подал друзьям пример. Стянул с себя рубашку и кинул ее на кресло. Стащил штаны вместе с исподним и оставил их лежать на полу. — Ну, лично я готов! Итлина раздеться не успела, потому как обнаженный Ястреб уже подхватил ее, уложил к себе на плечо и понес на кровать. — Креван, подвинься, мне некуда положить нашу жену. Лис нехотя перекатился на другой бок вместе с бутылкой в руке, при этом умудрившись не пролить ни капли. Поскольку проекции больше не было, ему ничего не оставалось, как наблюдать за уже увлекшимися друг другом Эредином и Итлиной. Отработанным движением Ястреб уложил ведунью под себя и жадно прильнул к ее рту, вмиг погасив до этого момента бурлившее в ее душе возмущение. Она обвила его ногами, а он ловко задрал подол ее длинного платья и усмехнулся. — Без нижнего белья? — спросил он, сжимая ее бедра. — А зачем? Сегодня же праздник. Сегодня день любви! — И то верно! Вот такой подход мне нравится. Он толкнулся вперед, и уже сильно захмелевшая ведунья застонала. Собственный голос показался ей чужим, и доносился он словно из-под толщи воды. Ее рассудок и здравый смысл потонули в простом животном удовольствии, а где-то на задворках сознания ликовало ее женское тщеславие: она снова получила их обоих и сейчас все их внимание сосредоточено только на ней одной. С роскошным платьем Итлины Эредин церемониться не стал: просто разорвал его у нее на груди, вытащил из-под ее спины уже отслужившую свое тряпочку и зашвырнул в угол. Ведунья засмеялась: — Ты знаешь, какое по счету ты мне уже испортил? — Не веду счет платьям. Оно что-то для тебя значило? — Нет. Для меня что-то значит… — она опустила руку и крепко сжала предмет ее вожделений, — Вот это для меня что-то значит. И… — ведунья посмотрела на Кревана, а затем перевела взгляд на второй предмет ее вожделений. — И вот это — тоже значит. Вино развязывало язык. — Одного мне мало. К этому моменту в глазах у Лиса не осталось даже капли вменяемости. Разорвав завязки, он с трудом спустил с себя штаны. Чтобы разделить с другом удовольствие, Эредин живо перекатился на спину, так что на секунду Итлина оказалась наверху, но лишь на секунду, а уже в следующую — ее зажали меж двух тел. Вино нивелировало боль и разжигало похоть, и чародейка кричала и смеялась, втайне надеясь, что ее услышат все собравшиеся во дворце и в саду гости, что ее исступленные стоны услышит вся столица, да и вся страна эльфов пусть узнает, как же Итлине хорошо…

***

— Интересно, — промурлыкал Эредин, придя в себя и поглаживая эльфке грудь, — Лэссеру с его молодой женой так же хорошо, как нам? — Судя по тому, что они к гостям так и не вышли, думаю, не хуже. Уж поверь, по тебе она сейчас не страдает. — Даже немного обидно. — Да ладно тебе жадничать. Ты и так сколько раз ее имел? — Не считал, много… А что их ждет, ты знаешь? — Ничего особенного. — А дети будут? — Не сейчас. У Иллианы до овуляции еще лет десять. А потом обязательно будут. Сначала дочка. — А у нас? — вдруг спросил Ястреб. Итлина рассмеялась. — Нет, у нас не предвидится. — Это мы тебя зря трахаем, что ли? — Ну почему зря? Разве нам плохо? — Креван, ты чего молчишь? Скажи что-нибудь. — Насчет чего? — сонно спросил Лис, лежа на боку и не открывая глаз. — Хочу ли я стать отцом? Ну уж нет. Не надо мне такого счастья. Итлина поджала губы, словно обидевшись. — А чего нет? — не унимался Ястреб. — Бегали б вокруг тебя, не давали б заскучать. — Да мне и так хорошо.

***

— Обойдемся без прелюдий, — бесстрастно, по-будничному попросил Аваллак’х. Стоящая напротив Шиль надула ярко накрашенные пухлые губы. — А, может, тогда и без твоих магических штучек обойдемся. — Нет, — отрезал ведун и, изящно поведя кистью, затуманил мороком собственное восприятие. — Все будет так, как мы договорились, — устроился удобней в кресле и раздвинул ноги, меж которых, встав на колени, привычно и со скучающим видом устроилась эльфка. — Ты больной, Креван, ты знаешь? — Это я уже слышал неоднократно. Не тяни, пожалуйста, я не для разговоров тебя приглашаю. — А ты не смей мне указывать, — обиделась Шиль, тем не менее развязывая запутавшуюся шнуровку на его штанах. — Замолчи. Ты все портишь. Приподняв бедра, Аваллак’х позволил любовнице освободить его от лишней одежды. — Будешь так со мной разговаривать — плакал твой оргазм. — Ты первая предложила мне сотрудничество, и я ни к чему тебя не склонял. К тому же, я не прошу от тебя ничего такого, чего б ты и так не делала каждый день с другими. Если желаешь прекратить наше общение, ты вольна встать и уйти… Только я не знаю, захочет ли в этом случае Его Величество видеться с тобой и дальше. — Это называется шантаж, — вдруг беззлобно усмехнулась Шиль, склоняясь к его паху. — Надо отдать тебе должное: у тебя превосходно получается. Годы тренировок не прошли даром — я почти не могу говорить. Он хотел сдержаться и промолчать — как всегда. Но зрелище, подаренное ему магией, сводило с ума и лишало воли. Раз за разом он проигрывал, раз за разом проклятое имя срывалось с его губ. Раз за разом он наблюдал при этом презрительную усмешку Шиль, и раз за разом ему казалось, что это сама Лара воскресла и потешается над ним. Но отказаться от привычки не было сил. Позже, после ухода Шиль, он подолгу сидел один, не двигаясь и прикрыв глаза руками, не ощущая даже стыда, а лишь только бесконечную пустоту в душе.

***

«Кажется, я никогда всерьез не воспринимал твои слова. Всегда знал, как безошибочно ты читала мои мысли, но в силу твоих предсказаний не верил. Я был неправ? Неужели ты больше не придешь и не скажешь мне, что я глупец? Да, да, именно глупец, потому что я едва ли понимаю тобой написанное. Ласточка… Двери… Спасение. Luned aep Hen Ichaer. Избавительница, значит. Так, может, она спасет и меня?»

***

Первый раз с момента их с Креваном знакомства Итлине было совсем не жаль уходить. Первый раз невидимая цепь, удерживающая ее сердце, дала трещину. Первый раз чародейка ощутила давно забытый вкус свободы, такой сладкий и дурманящий, что она уже почти простила Лиса за его равнодушие. «Вот уж не думала, что еще увижу глаза прекрасней твоих. Слава Богине, я ошибалась. Иди aep d’yable arse, Аваллак’х. Нам больше не по пути».