No love

      Сырое серое утро — словно в дрянной черно-белой киноленте. Саурон натягивает одеяло повыше, пытаясь согреть себя своим же теплом. Мелькор не ночевал дома уже вторые сутки. Проклятое утро.       Майрон резко откидывает одеяло, проводит рукой по волосам, тяжело сглатывает накопившуюся за ночь горечь. Затем долго бродит по квартире, в которой нет даже привычно разбросанных окурков. Еще в субботу Саурон тщательно все прибрал, доделал заказы, так что на воскресенье не осталось никаких дел, и это усугубляло вроде бы чуждое ему чувство пустоты.       Проглянуло солнце, и его едко-лимонные лучи пробились внутрь через ничем не занавешенные просторные окна, разгоняя серость, но не принося ни капли тепла. Майрон сидит, закутавшись в выцветший плед, и пьет остывающее какао с корицей, пытаясь сконцентрироваться на том, что читает, как в двери слышится звук проворачиваемых ключей. Но он не поднимает глаза, продолжая смотреть в расплывающиеся буковки. В движениях Мелькора слышится усталость, и когда он все-таки поднимает взгляд, то видит почти призрачный силуэт — бледная до серости кожа, выступающие кости, которые словно можно заметить даже под слоем одежды, те же серые тени под некогда живыми глазами, и только волосы — густые и блестящие, окутывают его своей тьмой.       Тишина пропитана полным смысла и понимания молчанием. И когда Мелькор проходит на кухню, Майрон вылезает из своего укромного убежища, ставит кружку на столешницу, и просто обнимает его сзади. Так тепло и нежно, будто не чует, что Мелькор весь пропах женскими духами, будто не было горьких ночей, когда Майрону понадобилось все его мужество, чтобы не думать, где и с кем он, чтобы не захлебнуться черными водами, подступающими к горлу, в то время, как в городе гаснут огни. Бауглир разворачивается, прижимает юношу к себе и бережно целует в висок. А Майрон смирился. Уже смирился. С наглыми фанатками, крадущими его у него, с неспособностью Мелькора даже прибрать за собой, с тем, что счета оплачивает обычно он сам. А самое главное — смирился с тьмой и болью, что отныне витают постоянно где-то рядом.       Майрон цинично скалит зубы на все разговоры о любви. И с досадой непонимания наблюдает за беззаботными минутами влюбленных, за окрыленностью любовной эйфорией парочек. И точно знает — то, что у них с Мелькором — не любовь. И когда он накрывает его свои телом, и целует долго, ненасытно, и когда прижимает к себе во время ночных кошмаров, ласково и защищающе, и улыбается трогательно-благодарно, когда Мелькор приносит ему завтрак в постель, и когда, укутавшись в один плед, они засыпают под успокаивающий говор друг друга в долгие угрюмые вечера суровых северных зим — Майрон ни за что бы не позволил назвать это любовью. Всякая любовь заканчивается рано или поздно, рассыпаясь ветошью, оставляя в лучшем случае пустоту и безразличие, в худшем — тот, кто вчера был дороже всех, отныне жутко раздражает, подобно надоедливому насекомому. Даже любовь друзей, родственников, мужей или жен, детей, самых близких людей. Все бренно в этом мире, все перетрется и пустится прахом по ветру. А то, что между ними — не любовь. Данность? Это остается только принять. Как солнце восходит каждый день и устремляет свой ход, дабы догнать луну, так и их связь. Так было давно, так будет. «Пока не изменится мир», — златовласый иронично усмехается.       И Мелькор в любовь не верит. Он вообще мало во что верит. Сидя на подоконнике, бросая короткие взгляды на прохожих, что-то чертит у себя в блокноте. Его волосы черным покрывалом сглаживают острые плечи. Он не верит в Бога, не верит в добро, не верит в искренность, бескорыстность, не верит ни во что светлое, но знает, как манипулировать этим давно прогнившими в своей сути людьми. Его мир давно умер, а Майрон помогает ему склеить его заново.