Мои бумажные журавли

«Услышь меня и вытащи из омута, Впусти в мой вымышленный город, вымощенный золотом…»

      Кровь медленно-медленно, точно это не кровь, а битум (или гудрон?), стекает по моей ноге. Кафель уже красный. Ослепительно красный. Перекись. Ногу сводит, и на момент даже перестаю ее чувствовать. Противно щиплет. Я закрываю глаза и томно вздыхаю.       Какая это уже драка? Пятая, седьмая, пятнадцатая? Еще октябрь не наступил, а мое тело все в царапинах, ожогах и укусах мерзкого дикого добермана психа Васильева. Мне уже не больно. Я привыкла… привыкла быть жертвой.       Голова кружится, а в ушах шумит. Странно: организм уже должен привыкнуть к этому противному запаху. Кровь сворачивается — это меня несомненно радует. Но выходить из ванной мне совершенно не хочется: мама расстроится от вида очередных увечий, нанесенных её «невинному» чаду. Я снова жмурюсь и вспоминаю этот ужас.       Странно, но вспомнить-то толком ничего и не получается: какие-то обрывки фраз, клочьями всплывающие в памяти, нецензурная брань и гогот. Что странно — я даже не знаю, чем в очередной раз «взорвала» моих врагов. Обычно я плаваю тихой тенью, скрываясь от них, не выдавая себя ни словом ни делом. А иногда от меня ничего не зависит. И в это «никогда» мне бывает как никогда плохо.       Сегодня разорилась фирма отца фифочки из моей параллели. Ее зовут Рената. Какое красивое имя для такой мрази — у меня аж зубы скрипят от такой несправедливости. Вообще, почти все «золотые» детки моей школы названы очень красиво: в десятом «а» есть Герман, Злата и Ольгерд, в седьмом «д» — Альвиан и Милана, в одиннадцатом «б» — Каролина и Элла. А еще есть я — Александра. Саша. Ненавижу.       У Ренаты много связей: за ней гоняются все парни, хоть что-то смыслящие в «крутых телках» (так говорят эти самые парни), а все девчонки (такие же фифочки) стремятся стать ее подругами. А Ренаточка этим очень хорошо пользуется. Один щелчок — и ее воздыхатели убьют хоть Чака Норриса. А сегодня был приказ убить меня: я не нажалуюсь, стерплю и не буду кричать. И Ренаточке все, как и всегда, сойдет с ее грязных ручек.       В дверь стучат. Мама. Вот черт!       — Войдите, тут не заперто. — Я суматошно пытаюсь вытереть размазанную кровь.       Дверь приоткрывается. Немного заспанное лицо мамы показывается в проеме. Взор ее медленно переключается на кафель, а потом перелетает к моей ноге, кровь на которой, к слову, уже давно не бежит. Тяжелый вздох.       — Опять?..       Я вздыхаю в ответ — так же тяжело.       — К сожалению или к счастью…       Мама закусывает губу и помогает мне с бинтами. Ей очень плохо — может, даже хуже, чем мне. Но мы тут, в городе, ничего не значим. Даже и пожаловаться некому. Я глубоко вздыхаю раза три и выхожу. Не могу больше, атмосфера слишком накалена. Мозги взорвутся сейчас.       — Ты… Это… Не переживай за меня, хорошо? Все образуется.       Мама еще очень долгое время сидит там и всхлипывает, оттирая иногда понемногу кровь с кафеля.       Я перебираю диски с музыкой и нахожу самый любимый. «Горгород». Сорок минут обещают пройти очень быстро. Сорок минут — и я поговорю с мамой. Сорок минут — и мне будет хорошо. С диском — он так забавно переливается на солнце! — я подхожу к музыкальному центру. Щёлк; и… эйфория.       Захлестнуло в воспоминания. Задолго до выхода «Горгорода» прекрасная карамельная девочка по имени Дана отправила мне «Признаки жизни». С этого момента, я думаю, я и влюбилась в голос Мирона. На мой четырнадцатый День рождения Дана с Васильевым (когда-то этот отморозок был нормальным; мы даже общались — и общались-то неплохо!) подарили мне диск. Этот самый, с «Горгородом»! Оказалось, брат Васильева достал оригинальную запись и подарил младшему — а он-то таким и не увлекается. И тут Даночка смекнула, что очень хорошо знает того, кому нужен этот диск. И у этого «кого-то» на следующей неделе праздник. Мы были очень близки — но я не знала, что огонь может так сильно обжечь. Я слишком близко подошла к пламени. Дана спелась с отморозками из десятого «в». А десятый «в» — один из самых опасных моих врагов. И Дана не остановится, пока не погубит меня. Новый день — новый способ загнать меня в угол и заставить харкаться кровью. Но я, загнанный зверек, так просто не сдаюсь. Ты заказала мою голову — я подаю тебе признаки жизни.*       «Песенку гремлина» я любила напевать, когда оставалась одна. Получалось ужасно, но… сам процесс приносил мне дикий кайф. Я вымещала свою злобу с каждой строчкой — черт, я чуть ли не кричала на весь дом. Это как крик о помощи. Крик, зашифрованный в «поэму» о Лондоне.       За «Лондон против всех» мои наушники разорвали. Я слишком громко слушала музыку — и поплатилась за это. В ушах стоит мерзкое «Лондон против всех, он против всех, иду по крови ногами…» в исполнении Васильева (это его доберман изжевал мое колено). А потом он и впрямь прошелся по крови. По моей крови.       Я открываю диалог с Даной — так, от скуки. Помянуть былое. Ха-ах, ничего информативного: глупые диалоги на глупые темы, картинки, видео и песни… и текстовый документ, который я не видела раньше — может, пролистала или забыла посмотреть. Я судорожно кликаю на значок «Загрузить» и открываю текстовик.       Я не верю. Да, я правда отказываюсь в это верить. Это абсурд. Аб-сурд! Они не могут знать его адрес, это просто невозможно. Они наврали мне. Это розыгрыш. Шутка. Неужто Дана верит, что дружки Васильева способны на что-то, кроме обсуждения задниц и шмоток?.. Я не верю, нет! Я не верю — но… Есть же доля здравого смысла в этом? Или…

***

      «Здравствуй, Мирон. Скорее всего, это письмо — простой крик в пустоту, в бездну неизвестности. Но есть ведь шанс (да, он ничтожен!), что эта бумажка дойдет до твоих рук. Твое творчество не раз и не два спасало меня. Иногда мне кажется, что ты (я не знаю, на „ты“ или на „Вы“ к тебе обращаться) пишешь для таких, как я, — безнадежных детей, отвергнутых обществом. Я понимаю, что это бред, но тем не менее… Так или иначе, строфы твоих треков являются отдельной причиной того, почему я до сих пор жива. Они удерживают меня в этом мире, полном алчности и злобы, и моя самая главная мечта — увидеть тебя. Нет, я далеко не про концерты и подобное им. Я хочу увидеть самого тебя, поговорить на глупые темы, может… даже подружиться. Опять-таки, это неосуществимый бред, но все же! Жаль все-таки, что видеть тебя я могу только на стенах в виде постеров и плакатов.       Это глупо (какая же это по счету глупость в этом письме?), наверное, делиться проблемами с тем, кто тебя даже не знает, но… Другого-то выбора у меня и нет. Психологи — сразу нет. Друзья… Хм. А были ли они когда-то? Даночка, Васильев, его шайка… Теперь они хотят только убить меня. Так что… я надеюсь на помощь с твоей, Мирон, стороны. Даже если ты и не ответишь (а так, я уверена, и произойдет), я все равно буду рада, что хотя бы высказалась. Рада, что хотя бы в этом случае за мои слова я не буду побита…»       Очень трудно подбирать слова, в голову совершенно ничего дельного не идет. Я не подписываюсь, но город зачем-то указываю. Надеюсь на лучшее. Вот дура-то. На подоконнике лежит старый конверт. Странно, даже не помню, откуда он. Но — сгодится. Только марки нужны. Я только подхожу к окну, и — боль. Боль со звоном. Со «стеклянным» треском. На месте окна уже ничего нет. Там — нет, а на мне — в виде миллиарда осколков. Стекло. Шея, щеки, спина… Руки и локти особенно пострадали: я инстинктивно махнула ими, чтобы защитить глаза. Зрение терять нельзя ни в коем случае — тогда не увижу врагов, не смогу убежать и скрыться.       Быстрый топот. Черт, как эти ублюдки смогли так идеально попасть в окно на третьем этаже?       — Ха-ха, вот это песни у нее играют! Кто бы мог подумать, что наш Мышонок слушает такое!       — Да забей ты уже на эту музыку. Тут в другом дело: окно ты ей полностью выбил, надо было поменьше камень брать. Короче — по коням, а то арестуют, мне еще не хватало этого.       С меткостью у них все прекрасно, а с конспирацией — не очень. По голосам я угадала Васильева и его цепного пса Артура. Бегите, мудаки. Бегите. Вы же крысы, вам легче бить в спину и сматываться.       В дверь моей комнаты постучали. Нет, Боже, нет!