Ты со мной?

Думаю, если вам, спящим, наорать под ухо, вы вскочите, как по стойке «Смирно!». Со мною так и было, когда Алиса начала что-то громко выкрикивать. Да, я тихо и бесшумно, не без помощи Ульянки перебралась к ней. Таких, как она на моей родине называют «ниндзя», и они обычно шпионами или киллерами работают. Возможно, она очень бы преуспела в этом деле. Только ее скорее всего через границу не пропустят. «Железный занавес» и все такое. Нас с родителями кое-как пустили. Да и время для ниндзя уже не то. Но мы вернемся к нашей кричащей и извивающейся во сне Алисе. Я тихо отворила дверь, в надежде шепотом вызвать Ульяну. И чуть не столкнулась с ней лбом, она чудом увернулась. — Ты что здесь делаешь? Шепотом спросила я, взглядом указывая на сестринский пост за ее спиной. — Услышала Алиску, и прибежала на помощь. — Ладно, заходи, я как раз тебя вызвать хотела. Только тихо, а то нам еще облаву устроят. — Лады. Мы обе вошли обратно в палату, где Алиса все еще барахталась на кровати, словно утопающий. И Уля, приблизившись, начала приводить ее в чувства. А я тупо уселась на соседнюю кровать, то есть мою, и смотрела на эти похлопывания по щекам. — Алиса! Та резко открыла глаза, и в свете уличных фонарей, они блестели тоненькими дорожками слез. Я вскочила и метнулась к ней. На ее лице, в ее янтарно-карих глазах читалось столько животного ужаса, сколько хватило бы нас обеих с Ульяной. — Что произошло? — Сон… сон страшный приснился. Я облегченно вздохнула и села рядом с ними. Всего лишь страшный сон. Помню, я тоже кричала во все горло, когда мне всякая мерзость снилась, меня потом к психологу водили. Но он так и сказал, всего лишь сон плохой приснился. Она приняла вертикальное положение сидя на кровати. — Дай, повязку поправлю, съехала она. Легким движением рук, я поправила почти наехавшую на правый глаз налобную повязку. — Так намного лучше. Я вернулась к себе на кровать, а Уля заняла место рядом с ней. — Что снилось то? Мы должны знать, к чему все это. — Вы действительно хотите знать? — Уля? Та лишь широко улыбнулась и кивнула. — Как видишь. — Хорошо, я начинаю. Я очнулась в лесу. Да, том самом. Там была какая-то тропа. И я шла по ней. Вернее, сначала я шла сама, но сейчас не об этом. Я не знаю, сколько я там прошла, но вскоре я встретила тебя. Она указала пальцем на меня. — Тебе… перерезали глотку. После последних двух слов я подавилась воздухом, а руки непроизвольно потянулись к шее. Тонкие пальцы скользили по гладкой коже, не отмечая ничего, кроме дорожек свежего пота, выпавшего с жуткого испуга. Благо, все было на месте, и никаких порезов я не обнаружила. Это всего лишь сон…но они иногда бывают вещими, разве нет? — Алиса, не пугай меня больше так, хорошо? — Хорошо. Я продолжаю. И так, я встретила Мику. Она шла куда-то, постоянно спотыкаясь и пытаясь хотя бы вздохнуть. Ты захлебывалась своей кровью. Мое внутреннее напряжение нарастало с дикой скоростью, отчего я уже с силой сжимала пальцами схваченную подушку. Но я все же решила ей не мешать. — Я попыталась тебе помочь. Пыталась остановить кровь. Но я не смогла, и ты так и истекла у меня на руках. Тут она разревелась. Я поспешила пересесть к ним и приобнять ее за плечи. Надо же было ее успокоить. — Все все, сама говорила, это всего лишь сон. Но она продолжала поскуливать, иногда роняя нам и себе на ноги одну-другую горячую слезу. И мне, и наверное Уле было больно видеть ее такой. Всюду сильная, всюду бесстрашная Двачевская сейчас ревела во весь голос, испугавшись дурацкого сна.Вот уж никогда бы не подумала, Алиса плачет. Она сбросила свою маску бой-девушки перед нами, чтобы мы смогли ей помочь. И я решила использовать свой шанс. — Алиса, все хорошо, это всего лишь сон, в нем нет ничего реального. — Мне… (всхлип)было так… (всхлип)страшно… я не знала, что… (всхлип)мне делать. Я слегка прижала ее к себе, а Уля сделала то же самое, но с другой стороны. В такие моменты чья-то личная боль и все личные переживания становятся общими, будто между вами кабель провели. С нами было то же самое. И я, и даже невероятно непоседливая Ульянка, чьи выходки сводили с ума бесчисленное количество вожатых и пионеров всех возможных возрастов, спокойно сидели, обнявшись, глядя в единственное окно в остальной мир, где балом правил жутко свистящий ветер и многочисленный звон капель о черепицу и асфальт. Она поделилась с нами своими ужасами, мы помогли его побороть. Потому что мы были должны. — Ладно, на сегодня хватит историй. Ульяна, иди к себе. Та обернулась ко мне, и со виноватым смирением на лице, кивнула. — Спокойной ночи, Мику. — Да, и тебе спокойной. Дверца тихо щелкнула, оставляя в палате нас одних. А мы все так же сидели, приобнявшись, всматриваясь в свое отражение на стекле. А Алиса продолжала плакать, но уже заметно тише. Она сидела, положив свою голову мне на плечо. — Сделаем с Улей тебе с утра новую прическу. Красивую, чтобы всем завидно было! Она зашевелилась и подняла на меня глаза. Свои красивые янтарно-карие глаза, под которыми обходя редкие веснушки, гуляли дорожки слез, заканчивая свой путь то на подбородке, то в уголке улыбающихся губ. — Мику, ты чудо! Люблю тебя. Последнюю фразу она произнесла почти шепотом, ненадолго укутываясь носом мне в плечо. В обычной ситуации я бы отреагировала резко, сбрасывая собеседника с плеча. Но тут был совсем другой случай. И сбрасывать я ее не стала. Мне самой это понравилось. Чувствовала себя ее мамой, которая защищает свое дитя от тысячи и одной возможной угрозы. Вот и мне страшно захотелось унести ее к себе, спрятать у себя в стране, или там, где ей ничто не сможет нанести вред. По телу тут же разлилось теплое чувство умиротворения, мысли улетучивались в наши сумеречные ночные небеса, отдавая вахту теплому, спокойному счастью, которое может испытать человек, выполнивший задание всей жизни, и получивший самую желанную награду. Мы сидели в таком положении еще около десяти минут. Пока Алиса не начала сопеть. «Уснула, девочка» — подумала я, осторожно высвобождаясь от нее. И, стараясь не уронить, медленно и тихо положила ее на подушку, отчего мои руки готовы были объявить остальному телу войну с требованиями срочно найти обезболивающее. Скрипя зубами и всеми силами подавляя нарастающий вопль боли, я уложила таки спящую Алиску на подушку и накрыв одеялом, облегченно вздохнула. Руки уже не так сильно жгло, но я готова была поклясться, отвратительные рубцы, которые вероятно там красовались, останутся со мною до конца жизни. Однако, меня это не заботило. Плевать, музыкой же мне теперь заниматься не запретят? Одеяло приняло меня с леденяще-приятной прохладой, захватывая все тело. Сон медленно, но верно пробирался в мозг, вероятно через уши или нос, ибо глаза были закрыты. Эта сладкая жидкость, разбавляя мысли дающая наслаждение небытия и полного забвения, отправляя тебя в плавание по бескрайнему морю людских снов и мечтаний. Утро выдалось довольно мягкое. Обычное, тихое больничное утро, изо всех сил говорящее о том, что не следует никуда торопиться. О том, что можно еще полежать и подождать, пока они сами за тобой явятся. Вот и я, не хотела никуда идти, хотела просто валяться в кровати и наслаждаться бездельем. Но здесь, как и везде действовал всеми нелюбимый закон Мерфи, или же просто подлости. — Мику! МИКУ! ВСТАВАЙ! ЗАВТРАК ПРОСПИШЬ! Если бы не голос, Ульянку бы выдал едва наэлектризованный воздух вокруг меня. Миниядерная боеголовка сегодня старалась поднять меня на больничный завтрак, и казалось бы, она способна разбудить и мертвого. Такова была наша Ульянка, миллиарды вольт в таком крошечном теле. — Все все, встаю. Что я могу сказать о среднестатистической советской больнице? Всюду белые стены, всевозможные кабинеты врачей, процедурные, и так далее. Ну, и, конечно же, столовая. Место, где и больные, которые достаточно для этого мобильны, и сами светила медицины принимают пищу. Слава богу, нам досталось место у самого окна, оттого их было ровно на нас троих. На завтрак кормили точно так же, как в лагере: тарелка серой, чуть напоминающую резину, каши, коврижка хлеба и три стакана с… ЧАЕМ С САХАРОМ! Вот в чем и было отличие, так это в напитках. В лагере нас поили пойлом на сгущенке, а тут чистый сахар. — Что ж, итадакимасу. — Что? — спросила Ульяна, ковыряя свою порцию ложкой. — Это что-то на японском. — пояснила за меня Алиса. А меня почему-то грызли мысли о вчерашнем. Ее сон, ночные посиделки, ее слова о дружеской любви а-ля «Я люблю тебя как сестру». А волновало меня две вещи: 1) Она не договорила, но с меня и той части, где мне горло режут вполне достаточно. 2) Что она сама думает по этому поводу? — Это означает «Приятного аппетита». — быстро вернувшись на землю, сказала я, и отправив ложку с дымящейся серой массой в рот, быстро отметила, что эта серая жуть была на вкус совсем неплохой! Надо будет купить пару мешков, чтобы в Киото готовить по утрам. Да, кстати о Киото. — Мне будет вас не хватать, но я обязательно вернусь. Ульяна чуть не подавилась, а Алиса быстро глотнув кашу повернулась на меня с удивленным взглядом. Ульяна поступила аналогично. И говорили они в один голос. — Что?! О чем ты?! — Я уезжаю домой. Нужны кое-какие документы. Но я вернусь, обещаю. — Но как? Зачем? — Я же сказала, нужно собрать кое-какие документы для поступления куда-нибудь здесь, в Союзе. — Обещай, что вернешься. — серьезно сказала Алиса, отодвинув ложку с тарелкой на середину стола, облокотившись локти о столешницу. — Я обещала уже. — Еще раз обещай. Спорить с Двачевской мне решительно не хотелось, а поэтому я сдала задний ход и просто согласилась с ее требованиями. рада тебя видеть, старая добрая Двачевская! — Хорошо. Обещаю, что вернусь в Союз. Где расписываться? Вместо ответа они только хихикнули. — Алиса, нужно привести в порядок твою прическу. Ульянку ее теперешний вид тоже не нравился. Ее волосы стали значительно длиннее, и теперь ей уже не шли те две короткие косички, с которыми она ходила в лагере. — Уф, ладно. Делайте все что сможете. По части парикмахерских способностей я была чуть больше, чем профаном, себе прическу сделать могла, но только одну и ту же. Другое дело Ульяна. С ее навыками можно и в цирюльники пойти. Можно, но мне кажется, она там не усидит. Ее взрывоопасная внутренняя энергия не позволит ей сидеть и записывать длиннющие конспекты, а писать их надо вообще везде, и просто долго заниматься одним делом. Пока я усаживала Алису на кровать в ее палате, Ульяна от себя притащила металлическую расческу и набор разноцветных резинок и заколок. В прошлый раз я спросила ее, мол, откуда она все это взяла. «Подарок» — только она и ответила, продолжая показывать на себе, как плести стародревнюю русскую прическу, в народе именуемую «косами». — И так, что будем делать, Уля? Та уселась на соседней кровати и закинув правую лодыжку на колено, сложила руки замком, словно глава мафиозной семьи. И взгляд у нее был такой, словно она действительно собиралась ограбить банк. Булочную, в ее случае. Ну или кондитерскую. — Я, если честно, и не знаю, с чего начать. — Вы это, только без ножниц, хорошо? — Хорошо хорошо, да ведь, Уля? Та все еще находясь в той же позе, ехидно улыбнулась и кивнула. Признаю, с ее грязными, слипшимися волосами и налобной повязкой было сложно воевать даже вдвоем. И это при условии, что нам фактически запретили пользоваться ножницами. А если бы можно было, то мы бы уже давно сняли с ее головы последнюю сеточку старого бинта и увели отмывать голову от сальных выделений, кое-где чудом сохранившейся сажи и прочей грязи. А так, мы просто затянули ей конский хвост позади головы. Уля достала из-за пазухи небольшое овальное зеркальце и протянула его Алисе, когда мы закончили. Она довольно быстро все рассмотрела и повернулась к нам с вопросительным взглядом. — Увы, нам мешала твоя повязка. — И голову бы не помешало вымыть. Мне как раз привезли бутылочку шампуня. — Да? Уля уставилась на меня обиженно-вопросительными глазами, которые быстро-быстро захлопали ресницами. — Я разве не сказала? Ну да ладно… — Мыться пошли! — А? Уля уже схватила меня и Алису за рукава и потащила в сторону дверей. — Постой, куда же ты? — Как куда? За шампунем! — И с чего ты решила, что я тебе его дам? Она выпустила нас и круто развернувшись, опалила нас раздражительным взором. Который мгновенно сменился на слабую обиду. — А ты не дашь? А дальше она бы разревелась. — Вообще-то, дам. Но можно было б… — Тогда вперед! Ножницы я взяла, и бинты запасные. Ну да ну да, лишь бы никого звать не пришлось. А то вдруг у Алисы что-нибудь откроется. -Уля, только ты ее сама мыть будешь, шампунь я одолжу. Я указала взглядом на скрытые под хлопковыми сетями запястья. — Хорошо. Распутав ее, она пальцем указала на небольшую красную корочку на лбу Алисы. — Поосторожнее с этим. — Я постараюсь. По душевой поплыли невероятно приятные запахи эвкалипта и мяты, стоило Уле только откупорить крышку. — Боже… — Он совсем свежий! Я не знаю, что Алиса хотела сказать, ей то ли не понравилось, либо наоборот. Но мне запахи чего-то напоминающего мяту всегда доставляли удовольствие, поэтому если дело доходило до заказа чего-то пахучего, то я всегда просила мятное. У меня дома, и в Союзе и в Киото растут по мятному деревцу в комнате. — Где ты их берешь? — Родители привозят. Я лишь развела руками и скорчила непричастную гримасу. — Можешь и мне привезти? То есть, нам? — Конечно! Но только после возвращения в Союз. Они обе вздохнули почти одновременно. И вот так, глядя на копошащихся у раковины почти взрослых детей, я подумала, а не для этого я здесь? Вот оно, мое счастье. Друзья, каких у меня не было дома. Нигде, даже в лагере. Благодаря им я почти выбралась из той золотой клетки, в которую я сама себя практически закрыла. Та ненавистная клетка известности, название которой «Отчаянная Мику», одиннадцать лет отравляла мне жизнь. Забирая все, оставляя лишь холод и одиночество. То нестерпимое одиночество, когда некому поведать о своих победах, разочарованиях и прочих изменениях, разрывало меня изнутри, и я готова была кричать дни напролет, сжигая горло, связки и голову, лишь бы оно кончилось. И здесь, стоя сложив руки на груди, следя за моими настоящими друзьями, я поняла, что-то чудовищное одиночество ушло. Здесь я обрела то, чего мне не хватало столько лет — свободу. Свободу от той злосчастной клетки. А ключами стали две невзрачные рыжие девочки, ставшие мне лучшими подругами. И только с ними я стану счастлива. И теперь они часть моей жизни. — Мику, ты что, плачешь? Ульяна вывела меня из размышлений о насущном коротким вопросом. Быстро смахнув образовавшиеся слезы указательным пальцем с глаз, я виновато улыбнулась. — Да нет, отчего мне плакать, все же хорошо. Ульяна не обратила внимания на мою ложь. Но и я не спешила оправдываться за свои слезы счастья. Ведь иногда счастье — это как «бери, пока дают и не задавай вопросов». Поэтому я просто взяла. Они — часть моей жизни. И я — частица каждой из их жизней. Отныне наша история пойдет только вместе. Я не вернусь в клетку. Никогда. Даже если это будет стоить мне жизни. — Спасибо вам. — выдохнула я шепотом, тепло улыбнувшись двум маленьким девушкам, теперь серьезно разглядывающих меня. — За что? — Да за все. За то что вы — это вы. За то, что вы есть. За то, что вы есть у меня. За то, что вы мои друзья. За то, что стали моими друзьями, несмотря ни на что. За то, что разукрасили мое одиночество яркими красками приключений. В конце концов за то, что вернули меня к жизни, заставили вздохнуть полной грудью, заполнили пустоту внутри меня. — Надо же, как поэтично. Но я тоже счастлива, что ты и Уля теперь мои друзья. Даже несмотря на моих внутренних демонов и несносный характер. Люблю вас, девочки! Ну, а Уля даже говорить ничего не стала. Она бросила уже вымытую Алису и разревевшись, полетела ко мне, заключая в довольно сильные объятия столь маленькими ручонками. А Алиса лишь мягко усмехнувшись, присоединилась к нам, и обнимались мы уже втроем. — Лучший день в моей жизни! В сердцах почти выкрикнула я. В ответ Уля с Алисой только звонко рассмеялись. Что ж, я забрала свое счастье. И не отдам. Никогда. И ни за что.