Любовь на время

Я все думаю и думаю: почему наше сердцебиение учащается, когда мы ощущаем волнение, смятение, адреналин, страх и другие похожие чувства? Я хотел загуглить, но читать всю эту информацию, если честно, нет желания. И все же, наверное, было бы гораздо проще, если это глупое сердце не колотилось бы так бешено. Будто оно сейчас подступит к горлу и вылетит наружу или же просто раздавит мне все там внутри. Бум-бум-бум-бум… Это все слышат, да? Бум-бум-бум-бум… Или только я? Бум-бум… Почему мне кажется, что это слышит вся Вселенная? Бум… Бум… Хотя, наверное, я один. Сердце ведь мое. Оно начинает биться еще быстрее, когда я ощущаю прикосновение руки, которая опустилась на мое плечо. Пальцы сжимаются и начинают поглаживать. Повернувшись, я смотрю на Анну и ее слабую улыбку. И как она только может улыбаться и находить в воздухе эту надежду? — Все будет хорошо, правда ведь? — во второй раз повторяет Анна, будто самой себе. Я киваю и кладу руку поверх ее. Замечаю слезы на ее щеках и чувствую, как внутри все сдавливается. Она их вытирает, но новые слезы все катятся и катятся градом. Я понимаю, что мне нужно ее успокоить. Но не могу. Я сам не знаю. Я в растерянности. Такое ощущение, словно мне пять лет и меня забыли в магазине. Будто все решения, которые я должен принять, все убеждения и заверения исчезли, и остались только я, мой страх и все тот же быстрый стук сердца. Я ощущаю злость и вину одновременно, когда понимаю, что нихрена не знал, что у отца проблемы со здоровьем. И сейчас, глядя, как два доктора и один медбрат стоят над ним, поправляют всякие трубки и нажимают на множественные кнопки неизвестных мне аппаратов, я хочу проснуться. Это что, сон? Черт, я никогда не чувствовал такое. Почему я никогда не интересовался здоровьем отца? Почему он мне ничего не говорил? Плевать на странные и холодные взаимоотношения, плевать на Анну, плевать, черт возьми, на смерть моей матери, он ведь мой отец. Я не помню, чтобы у него был хоть насморк. А теперь Анна-Лиза говорит мне, что у него не впервой проблемы с сердцем. Я гадаю: из-за чего у него случился сердечный приступ? Из-за того, что я рассказал правду про нас с Лолой? Другие причины мне и в голову не приходят, и я чувствую себя таким виноватым перед ним и Анной, что хочется потрясти его за плечи, чтобы он проснулся, и извиниться. Глядя на него через стекло с широко раскрытыми и, наверное, безумными глазами, я не осознаю всей действительности. Я не осознаю, что сижу сейчас и наблюдаю, как врачи пытаются разобраться, почему он не приходит в себя. Эти зеленые линии на экране аппарата движутся совсем неравномерно. Это хорошо или плохо? Анна снова начинает плакать, и я зажмуриваюсь. Кэп выдыхает где-то справа от нас; он сидит в углу на стуле, опустив голову на руки. Мы сидим тут уже четыре с половиной часа, и за это время Анна только плачет или шепчет, что все будет в порядке, а я просто молчу. Меня будто придавило волной под названием «мысли». И эта волна, кажется, совсем не с добрыми намерениями. Но мне нужно это сделать. Я должен хотя бы попытаться. — Анна, — тихо произношу я, и она тут же вскидывает голову. — Прости меня… за дерьмовое отношение к вашему с отцом браку. Я не понимал, что он и правда счастлив с тобой. Как ни с кем, поверь. Она прикрывает глаза и смахивает текущую слезу. Я хочу заверить ее, что я действительно так думаю. Что я сказал это не вскользь. — Даже с мамой… — ощущаю ком в горле, который будто становится больше и тяжелее, —не даже, а просто… с мамой он не был счастлив, и ты, наверное, это знаешь. И с другими женщинами тоже. Я не интересовался его жизнью после смерти мамы, а после брака с тобой и подавно. Но за эти недели я увидел, что вы счастливы, и понял, что вел себя как редкостный придурок. Анна мотает головой и придвигается ближе. Хриплым голосом проговаривает: — Ты не придурок, Джастин. Я понимаю, что тебе было сложно, особенно в такой период, узнать, что он нашел другую женщину… — Нет, я… я просто хочу сказать, что спокоен за него, за вас. Что он не будет менять женщин, как перчатки, и наконец не будет ставить работу на первое место. Это было сложно признать самому себе, но я рад за него и за тебя. Правда. Она снова начинает плакать, а потом, немного успокоившись, обнимает меня, и я делаю это в ответ, ощущая всю свою беззащитность в данный момент. Прошел еще час. А ожидание стало еще более ужасным. Еле засунув в рот пару сэндвичей и кофе, мы с Анной ходили по больнице. Она рассказывала мне, как они познакомились и как развивались их отношения, а я лишь улыбался и молчал. Не чувствовал какой-то ревности или злости, или еще хуже — неприязни. Я будто наконец выбросил ненужную вещь. Или снова начал ровно дышать. Тревожное состояние не покидало Анну, но она отвлекалась, в подробностях рассказывая мне о своем муже. И от этого, от такого ее искреннего обожания, чувство вины лишь усилилось. Я извинялся перед ней в третий и в четвертый раз, но она все отмахивалась и стирала с лица слезы. Через двадцать минут к нам вышел доктор, а мой пульс в голове загрохотал. Анна сжала мою руку, а я понимал, что вот-вот упаду на этот гладкий блестящий пол. — Состояние стабилизировалось, — сразу же произносит мужчина. — Он перенервничал, и, как нам сказала миссис Бибер, у него были симптомы возникновения приступа. Впрочем, можете не волноваться, потому что вы вовремя позвонили в скорую. Очень хорошо, что это был такой приступ, что несколько минут он даже не понимал, что с ним что-то не так. Я прописал лечение, и он пробудет у нас как минимум две недели. Главное сейчас — это здоровый сон, здоровая пища и никакой работы на ближайшие несколько недель. Наш тройной выдох облегчения, наверное, можно было услышать за сотни миль. Крепко пожимаю ему руку и говорю: — Спасибо большое. — А когда он проснется? Доктор пожал плечами: — Минут через тридцать, может, чуть больше. Я разрешаю войти, только ненадолго. И пойти может только один. — Его взгляд метнулся между нами, и я посмотрел на Анну. Она мягко улыбнулась и сказала мне: — Зайдешь ты, Джастин. Я не смог спорить.

***

Когда я вошел, то обнаружил его сидящим на кровати и разговаривающим по телефону. — Да-да, — лепетал он, — подпиши этот контракт, но извести меня обо всех деталях. Я скоро прилечу обратно. Блять, даже после приступа этот человек не может не заниматься работой. Если бы я одним словом описал момент, когда отец сфокусировал взгляд на моем лице, — это волнение. Одно сплошное и громадное волнение. Такое ощущение, будто все слова, которые были в моей голове, куда-то исчезли. Я чувствую, будто что-то перекрыло мне горло, и я не могу сделать ни вдоха, ни выдоха. А от этого мягкого и терпеливого взгляда отца я хочу обнять себя руками и убежать из этой слишком светлой палаты. Мрак уже накрыл весь город, и из-за тусклого света лампы в помещении его кожа кажется еще бледнее. А потом, когда прошла минута, а затем еще одна, я почувствовал помимо волнения еще и страх. Боязнь, что у нас ничего не получится. Что до конца жизни мы будем как можно реже видеться и то и дело ссориться. Когда тебя накрывает слабость и беззащитность, тебе кажется, что весь мир против тебя. Звучит шаблонно, но это так. Сейчас я именно это и испытываю. Слабость перед тем, что могло произойти, перед словами, которые хочу сейчас сказать ему, перед его взглядом, который ничуть не грозный, как обычно, а наоборот мягкий и теплый. Он чуть привстает и теперь ровно и ясно смотрит мне в глаза. Сейчас он не выглядит так, словно держит всю ситуацию под контролем. Я тоже. И мы плывем по воде, но что нас ждет — берег или обрыв, никто не знает. — Почему? Вопрос срывается с моих губ, и я наблюдаю, как его темные брови сдвигаются. Он тянется к тумбочке и, заметив стакан воды, берет и делает несколько глотков. — Что "почему"? Опустив взгляд на свои трясущиеся руки, я произношу: — Почему ты не говорил мне, что у тебя проблемы со здоровьем? — А что бы это изменило? Я вскидываю голову. Его голос звучит хрипло и болезненно, веки полуприкрыты, а губы сжаты в линию. Он смотрит так, будто знает все мои ответы. И меня это злит, но я мысленно считаю до пяти. — Ты бы тут же бросил все и переехал ко мне жить? Ощущая все тот же ком в глотке, я мотаю головой. — Я не знаю. — Тяжелая тишина будто является одушевленным предметом. А потом я я ломаюсь и не выдерживаю: — Почему ты так ко мне относишься? Это из-за мамы? Потому что у тебя остался кто-то от женщины, которую ты не любил? Он делает такое лицо, словно только что увидел привидение. — О чем ты говоришь, Джастин? — А разве не так? Разве ты не хотел, чтобы я исчез из твоей жизни, после того как отказался жить по твоим правилам? Разве ты не хотел, чтобы я исчез из твоей жизни, когда будучи подростком защищал маму, когда после ее смерти я кидался на тебя матерными словами, потому что она покончила с жизнью из-за твоего отношения к ней, а ты даже не соизволил прийти на клабдище в ее годовщину! Разве ты не стал меня ненавидеть еще тогда, когда твоя нелюбимая женщина сообщила, что беременна мной? Я не знаю, кричал я это или шептал, но такое чувство, словно все время мира остановилось и остались лишь я, он и эти стены. Мне хотелось, чтобы все слова посыпались из меня, и я остался пустым. Он зажмуривается. А потом качает головой. — Джастин… — Будешь отрицать, да? — я невольно кладу руку на грудную клетку. Кажется, она вот-вот треснет. — А знаешь, что я скажу? Ты можешь меня ненавидеть за все это, но я все равно рад за тебя. Рад, что у тебя есть Анна-Лиза и, возможно, будут еще дети. Я рад, что сейчас ты перестал быть таким трудоголиком. Мой воздух заканчивается. Я начинаю глотать его, и головокружение быстро накрывает меня. Сжимаю кулаки и, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, продолжаю говорить еще более охрипшим голосом: — С помощью этого отпуска я просто хотел наладить с тобой отношения. Знал, что шанс мизерный, но я верил. А Лола была просто фикцией. Я хоть и боялся, что ты расскажешь всему миру, что я гей, и это напечатали бы на всех газетах, что до конца учебы у меня была бы довольно сладкая жизнь, но знаешь что? Все это просто отговорка. Я мог бы забить и вообще не приезжать сюда. Но я приехал, потому что хотел уехать с облегчением того, что у нас все в порядке. Но, видимо, этому не бывать. Он садится. Вглядывается в мое лицо, и я отвожу взгляд. — Итак, если тебе хоть каплю интересно, что творится в моей жизни, то там полная задница. Девушка, которую я люблю, рассталась со мной по телефону из-за этой Арабеллы. И это Лола, отец. Представляешь? Мы влюбились, пока притворялись счастливой парочкой. Прямо сюжет для голливудского фильма! А потом наступает тишина. Сердце колотится, отдаваясь звуком в висках, а руки, губы и веки дрожат. Все тело дрожит так, как будто я окунулся в ледяную воду. Проходит время. Я не знаю, сколько — может, минута, а, может, и час. И он начинает говорить. — Мы с твоей матерью никогда не были по-настоящему счастливы. — Я смотрю в его глаза, и он делает то же самое. Меня накрывает желание закрыть веки и позволить себе зарыдать. — Нас поженили наши родители против нашей воли, когда нам было по восемнадцать. Мы никогда тебе этого не рассказывали, но так и было. Нас поженили, я ее не любил, она меня тоже, но когда родился ты, она, как мне казалось, полюбила: искренне и, к сожалению, невзаимно. Всю свою жизнь я сосредоточил на карьере, достиг того, о чем мечтал, но я ничего не мог с собой поделать. Я обижал ее, обижал тебя, а потом находил облегчение в работе. Я никогда не был хорошим мужем и отцом. Такой я человек, такой! Потом я начал ей изменять, и она об этом тут же узнала. Она старалась сохранить наш брак, старалась изо всех сил, когда я не прикладывал никаких усилий. — Охренеть можно. — Я накрываю лицо руками и потираю щеки. — Почему она не развелась с тобой, ведь… — Потому что — раз — она меня любила. Два — она не хотела, чтобы ты рос в неполной семье. И три — она была глупой и крайне робкой женщиной. Мысленно я киваю. Она была робкой и тихой. И даже в те моменты, когда я думал, что она сейчас вот-вот соберет вещи и уйдет, мама справлялась. Думала, что справлялась. — Я всю жизнь ощущал вину перед тобой, потому что не говорил самого главного. Я подавляю желание распахнуть глаза и открыть рот. Кровь в жилах пульсировала, а пульс грохотал так, что сдавливал все в голове и теле. — Чего? Он резко встает и начинает рыться в вещах в тумбочке, достает Айфон и начинает копаться в нем. Через двадцать секунд протягивает мне. — Тут фото ее письма тебе. Я чувствую, как мои плечи опускаются, а дыхание становится глубже и медленнее. Казалось, что даже часы перестали тикать. Но мне все же удается выдавить вопрос, который сразу пришел в голову: — Прощальное письмо? Он кивает и отвечает быстро: — Причина, почему она выстрелила в себя пистолетом. Воздух в легких исчезает. Это все настолько слишком. В моей голове миллион вопросов, и кажется, что каждый увидит, как там крутятся колесики. Мне кажется, что вместе с моими опустившимися веками на глаза налетела темнота. Мир вокруг меня начал кружиться. Это было похоже на какой-то драматичный момент в фильме, когда начинается замедленная съемка. — Но… ведь… — У нее обнаружили рак поджелудочной железы. Третья стадия. Врачи были бессильны. И в эту секунду я ощущаю, будто по моей груди заколотили кулаками. Очень сильно. И очень, очень больно. Это шутка такая, да? Нихера не смешно. Я хочу рухнуть и закричать, чтобы все вокруг нахрен исчезли, и остались лишь я и тишина. Мне хочется просто раствориться в воздухе, так и не узнав ответы на собственные вопросы. Сейчас у меня такое чувство, словно все это происходит не со мной. Но какая-то крошечная часть меня знает, что все это реально и что в какой-то момент мне стоит это принять. Голос у отца дрожит, когда он произносит короткое: — Прочти, пожалуйста, вслух. Английский текст внезапно становится незнакомым. Буквы перестают строиться в слова. И лишь «рак поджелудочной железы у моей матери» вертится в моей голове. Я вижу сон, правда ведь? Я сейчас проснусь. — Прочти, Джастин, — самому себе шепчу я, не понимая, это долбаный сон или нет. И я читаю. Не вслух. И не шепотом. Неосознанно. Страшно. Мне страшно. Мне страшно. Мне очень и очень страшно. Я вновь приказываю себе прочесть эти слова. Сам не понимаю, как получается. «Джастин. Это я. Сейчас десять минут первого ночи, и я не могла сделать то, что хотела сделать на протяжении многого времени, не написав тебе. Три недели назад у меня нашли рак. Когда врачи заговорили о том, что шансы ничтожно малы, я сразу поняла, что жить мне осталось недолго. Но что-то мне не хочется писать о том, что я умру. Так вот. Помнишь тот фильм „Красотка“ с Ричардом Гиром, который я всегда заставляла тебя смотреть? Сама не знаю, почему, но это стало нашей традицией, и раз в год — 8 марта — мы обязательно смотрели этот фильм. Я плакала, а ты ворчал, но кого ты пытался обмануть, милый? Я ведь видела, как в конце ты смахивал капельки с глаз. Неизбежное. Вот как я называла это. Несмотря ни на что, мы смотрели этот фильм. Даже в тот раз, когда на 8 марта отключили электричество, мы посмотрели его 9-го. И сейчас это „неизбежное“ настигло и меня. Я не смогу избежать рак, как бы ни пыталась, понимаешь? Если я не умру сегодня, то могу умереть завтра, через неделю или месяц — неважно. Важно то, что я хочу, чтобы ты меня запомнил не как больную мать, а как женщину, которую ты будешь любить, несмотря ни на что. И как бы я ни хотела провести все оставшиеся драгоценные минуты с тобой, я приняла решение. Я просто хочу сказать, что люблю тебя. Я хочу, чтобы у тебя был выбор. Я хочу, чтобы тебе нравилась твоя жизнь. Я хочу, чтобы у тебя было самое важное — любовь. Пусть я и не узнала, что такое взаимная любовь, но я хочу, чтобы ты узнал, каково это. Я хочу, чтобы ты нашел женщину, равную себе, такую же сильную и надежную, чтобы никакие преграды не помешали вам любить друг друга. Я хочу, чтобы ты не сомневался в своей жизни, как это делала я. Прости, что делаю это в твой день рождения. Возможно, ты никогда мне этого не простишь. Но я так больше не могу. Считай меня безрассудной женщиной, матерью, которая предала своего сына, выбрав смерть, но знай, что смерть сама выбрала меня. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Несмотря ни на что. Я люблю тебя. Всегда знай это. Навсегда, твоя мама„. Навсегда… твоя… мама… Моя мама. Моя мама, которая болела раком, которая не познала любовь от мужчины, но познала от своего ребенка и которая совершила самоубийство в ночь моего пятнадцатилетия. Моя мама, которая в детстве была для меня лучом света. Моя мама, которая была идеальной. Моя мама, которая сдалась. Моя мама, поступок которой я ненавидел в течение многих лет, но, конечном итоге, ее я ненавидеть не мог. Моя мама, которую я люблю и всегда буду любить. С громким стуком я падаю на колени, наплевав на тупую боль в затылке, ногах и руках. Мой взгляд не отрывается от этого телефона в моей руке. Я всей силой стискиваю челюсть, что зубы начинают скрипеть. А потом резко замахиваюсь и разбиваю телефон о противоположную белую стену. Я кричу? Или рыдаю? Или все еще в трансе? Отец садится и пытается обернуть свои руки вокруг меня, но я вырываюсь, ощущая, как жалобно дрожит мой подбородок, а по щекам катятся слезы. — Почему? — кричу я, вырываясь из крепкого кольца его рук. — Почему ты не сказал мне?! Почему ты не сказал мне? Почему? — Джастин, послушай. Все вокруг становится расплывчатым, и я еле различаю силуэт отца. Я рыдаю сильнее, снова и снова мотая головой. Я не верю. Я не могу поверить. Все происходящее и то, что уже произошло, наваливается на меня. Я сдаюсь. — Почему вы мне не сказали? Я все эти годы думал, что она… что она убила себя из-за тебя! Я заверял себя, что ненавижу ее из-за этого поступка, но потом сдавался, потому что всегда любил ее больше жизни… Я… я… хотел, чтобы ты осознал, до чего довел ее, но каждый раз понимал, что люблю и тебя, несмотря ни на что! Все эти годы я чувствовал себя таким жалким, я… этот отпуск… И единственная, с кем я видел себя в будущем, бросила меня из-за тебя и твоей Ар-ра… Я не могу. Не могу. Я не могу. Хочу щелкнуть пальцами, как в фильмах, и избавить себя от всех этих эмоций. Я хочу вынырнуть из этого водоворота и снова начать глотать воздух. Я не хочу чувствовать себя так, будто весь груз мира лег на меня. Я не хочу ощущать себя так, будто больше не хочу существовать. Отец сжимает мои плечи, заставляя смотреть ему в глаза. Но я не могу. Я рыдаю, вспоминая маму и ее объятия, понимая, что у нее нашли рак, а потом представляя картину, как она выстрелила себе в рот. Я рыдаю, осознавая, что все эти годы не знал этого. Я рыдаю, понимая, что не знаю, что сейчас делать. Представляя Лолу, летящую обратно домой. Представляя себя и каким жалким я выгляжу. Я вспоминаю то пятнадцатилетие, которое ужасом выжжено у меня в мозгу. Как я встал с кровати, думая, что мама решила устроить для меня салют. Но это был выстрел. Я проснулся от выстрела в горло пистолетом. Я вспоминаю те ужасные минуты, когда видел кровь, текущую тонкой струйкой из ее комнаты. Я помню ту картину, когда нашел маму там, уже мертвую, с пистолетом возле руки и морем темно-красной крови. Я отчетливо помню, что испытывал в ту ужасную неделю, когда к нам приходили родственники и шептались, что бедная женщина больше не могла терпеть измены отца. Я тоже так думал. Я так думал! А теперь оказывается, что у нее был рак. — Послушай меня! — Нет! Я не хочу. Я не могу! — Джастин, пожалуйста. — Он опускает руки. — Я хочу попросить прощения. В глазах у него стоят слезы. — Пожалуйста, прости меня. Я не показывал тебе это письмо, потому что думал, это тебя сломает. Я хотел, чтобы ты со временем забыл все это. — Ты хотел скрыть от меня такое… — Я был в растерянности, и сейчас действительно осознаю, как ужасно поступал с тобой. Моя грудь резко поднимается и опускается с каждым вдохом-выдохом. Я чувствую себя слишком слабым. Слишком беспомощным для всего этого. — У тебя было столько шансов, — не веря происходящему, качаю головой. — Столько моментов, чтобы сказать мне правду… Это неуважение ко мне и к маме, это, блять, насколько надо нас ненавидеть, чтобы так поступить. — Твоя мать сама отдала мне это письмо и сказала отдать тебе тогда, когда я захочу! — Он прикрывает глаза и потирает руками веки. — Когда ты будешь готов. Она доверила мне это. — И поступила глупо! — Джастин… Я знаю. Поверь, я знаю. Но в первое время я просто не решался, а после твоего переезда я думал, что это окончательно тебя сломает. — Я что, стеклянный, чтобы это меня сломало? — не выдерживаю я и снова кричу, точнее из горла вырываются лишь громкие хрипы. — Я думал, что ты справляешься. Со смертью мамы, с моим дерьмовым характером вкупе с дерьмовыми поступками по отношению к тебе. Но потом прошло время, и я понял, что соскучился. Я смирился с твоим выбором, с твоим переездом. Я пригласил тебя на этот отпуск и соврал, что растреплю, будто ты по мальчикам, только для того, чтобы повидаться и провести с тобой время. Чтобы отдать письмо лично. Чтобы просто попытаться. Но потом ты доказал, что до сих пор не принимаешь наш брак с Анной, да еще и Лола… я решил, что все это зря. — Зря? — Я хотел и пытался переступить через себя, чтобы у нас завязался хоть один нормальный разговор, но ничего не складывалось. Я не решался отдать письмо, поговорить с тобой, доказать, что я наконец счастлив и готов к первому шагу, но опять же… — Дай угадаю? — рявкаю я. — Ничего не складывалось? Он тяжело выдыхает, смаргивает влажность с глаз и садится на кровать. Я хочу взвыть. Я хочу зарыдать. Обнять Лолу, чтобы она погладила меня по щеке и волосам и сказала, что все будет в порядке. Что я буду в порядке. Что мы будем в порядке. Слезы снова подступают к глазам, а подбородок начинает дрожать еще сильнее. — Я не знаю, что мне сейчас делать. — Прости меня, — тихо говорит отец. — Знаю, что сложно, но, пожалуйста, блять, прости. Вау. Я никогда не слышал, чтобы мой отец матерился. Еще одна рухнувшая стена. — Я… я не знаю. Слишком много всего. Я… черт возьми! — Поднимаю я голову и встречаюсь с его взглядом. — Рак поджелудочной железы? И ничего нельзя было сделать? Он качает головой. — Нет, Джастин. Ей оставалось жить пару месяцев, и она хотела по максимуму провести с тобой время. Она не хотела, чтобы ты видел ее больной и беспомощной. Я зарываюсь пальцами в волосы, стараясь вспомнить те годы. Она никогда не выглядела больной и беспомощной. Даже за несколько дней до самоубийства она оставалась той же моей мамой, жизнерадостной, тихой и улыбающейся. — Я в это время то и дело гулял по светским вечеринкам и изменял ей направо-налево, — тихо признается отец. — Мне было плевать. Я бросил ее, когда она нуждалась во мне. И ты бы знал, как мне жаль. Так жаль… Я не знаю, как я должен это воспринять. Сказать, что все в порядке и уйти. Или уехать из города, еще больше воздвинув стену между нами. Что мне делать? И я принимаю решение отступить. Собираю все силы и встаю на ноги. Отец смотрит на меня с ожиданием, терпеливо и в то же время волнующе. Будто от моих слов зависит жизнь всего человечества. — Где находится это письмо? — У меня в кабинете, в ящике стола. — Я должен поспать. — Джастин, пожалуйста… — Не нужно, хорошо? — обрываю я. — Тебе, мать его, нельзя волноваться, забыл? Еле выхожу из палаты на трясущихся ногах. Кэп и Анна тут же открывают рты, чтобы задать вопросы, но я обрываю и их: — Я еду домой. Кэп вопросительно смотрит на меня, потом сглатывает и говорит: — Тебя кто-то хочет видеть. И через секунду мой взгляд встречается с взглядом огромных голубых глаз. Желание нахрен сдохнуть усиливается до пределов.