Действие первое
Занавес открывается (левая створка открывается целиком, правая остаётся почти на месте)
На заднике панорама окраины полуразрушенного города 1940-х. На сцену выходит Сергей, грязный и в лохмотьях. Слышаться звуки перестрелки. Сергей кидается на «землю», потом вскакивает и, пригнувшись, бежит на авансцену, останавливается, прислонившись спиной к не до конца открытому правому занавесу. На сцену из дальней левой кулисы выбегает Егорыч с пистолетом в руке, прижимается к заднику, делает два выстрела в кулису, потом бежит к авансцене. Когда он почти добежал, слышен звук выстрела, Егорыч падает, прижимая левую руку к животу (из-под пальцев сочится кровь), поднимается и, добравшись до авансцены, прислоняется спиной к не до конца открытому занавесу, прячась за ним от опасности из кулисы. Замечает Сергея, наставляет на него пистолет.
Егорыч: Ты кто? Сергей: Сергей. А ты? Егорыч (говорит, поспешно перезаряжая пистолет, его лицо периодически искажает боль): Комсомолец. Сергей: Борец за счастье всего человечества? Егорыч: А ты – против него? Сергей: Ни в коем случае. Палицай(из кулис): Сдавайся!!!! Егорыч: Смерть фашистским гадам!!Егорыч высовывается из-за занавеса на сцену и стреляет в кулису. Сергей сидит спокойно. За кулисами снова выстрелы. На сцену из дальней левой кулисы выбегают двое партизан.
1-й партизан (тихо зовёт): Егорыч. Егорыч: Здесь.Партизаныподбегают к занавесу.
2-й партизан: Живой? 1-й партизан(указывает на Сергея): Это кто? Егорыч: Оставь его. Полицаи? 1-й партизан(показывает в кулису): Тем капут. 2-й партизан: Как тебя угораздило?Партизаныподхватывают Егорыча под руки, уносят за правый занавес. На сцену из левой дальней кулисы выбегают несколько немецких солдат и полицай. Полицайвидит Сергея, целится в него.
полицай: Сволочь сталинская! Сергей (поднимает руки, но говорит спокойно): Помилуйте, я бы тут не сидел. полицай: Да? Сергей: У меня и оружия нет. полицай(приставляет ему дуло к голове): А если я тя щас прихлопну? Сергей (с лёгким удивлением): Зачем? полицай(хватает его за грудки, приподнимает): Красных гадов видел? Сергей (по-прежнему спокойно): Видел. полицай: Куда побежали? Сергей: Туда. (показывает)Полицайотпускает Сергея, убегает вместе с немецкими солдатами за правую створку занавеса. Сергей в задумчивости садится на край сцены.
Занавес закрывается
Перед занавесом по авансцене идёт одетый с иголочки служащий (Тарас Викентьевич), замечает Сергея.
Тарас Викентьевич (удивлённо): Серёга? Ты? Сергей (оглядывается): Тарас? Тарас Викентьевич (пожимая Сергею руку): Ну, здравствуй! Сколько не виделись? За войну, вроде, ни разу. Сергей: Грязные руки, да сам я тоже не совсем чистый. Тарас Викентьевич (садится рядом): Это попы´ нечистого боятся, нам не впервой и могилы раскапывать. Помнишь ещё, в каких курганах кремация, в каких ингумация? Сергей: Ты-то как? Устроился, смотрю. Тарас Викентьевич: В Беларускай самапомачы служу. И жить можно, и стрелять не надо. Сергей: Служить ты явно рад. Прислуживаться не тошно? [1] Тарас Викентьевич (машет рукой): И не спрашивай. Тошно. А ты как, что? Сергей: Как Диоген: в бочке и на объедках. Дом в самом начале бомбой. Тарас Викентьевич: Семья? Сергей: Бомба, всех сразу. Тарас Викентьевич (после паузы): Хочешь, устрою тебя? Сергей: Сможешь? Тарас Викентьевич: Помнишь Максима Карловича? «Средние века» нам читал. Сергей: Шапельгольца? Помню. Идиот ещё тот. Тарас Викентьевич: Большой начальник. Сергей: Как раньше – говорит много, но не понять что? Тарас Викентьевич: По-прежнему. Сергей: Студенты не знали, что он имеет в виду, как же в конторе вашей его понимают? Тарас Викентьевич: Как попало. Устроил меня и Ваньку, с тобой, думаю, поможет. Сергей: Ваньку? Пискунича, что ли? Тарас Викентьевич: Ага. Сергей: Белорус, тоже мне. Тарас Викентьевич: Ещё какой! Ну, так что? Сергей: Не надо. Неровён час, партизаны пристрелят. Тарас Викентьевич: Но к красным тоже не идёшь? Сергей: Ещё чего. Прихлопнут твои, это уж точно. Тарас Викентьевич: А сейчас и те, и другие могут. Сергей: Да кому я такой нужен? Тарас Викентьевич: Молния бьёт в вершины? Сергей: Именно. Вообще нас ждёт коммунизм по всему миру. Тарас Викентьевич: Смешно. Сергей (задумчиво): В конечном итоге. И мировой Рейх в этом деле может быть даже полезен. Фашисты объединят все страны в одну большую, а потом там грянет революция. История находит пути и идёт в изначально заданном верном направлении; наша задача – не попасть под её колёса. Выжить. (пауза) Ладно, опоздаешь. (начинает подниматься) Тарас Викентьевич (выгребает из кармана деньги и карточки, суёт в руки Сергею): Выживай. Сергей (не принимая): Оставь себе. Тарас Викентьевич: Перестань, иначе с голоду помрёшь.Сергей берёт деньги и карточки, с немного виноватым видом уходит в кулису. Тарас Викентьевич смотрит ему вслед, потом идёт в противоположную кулису.
Занавес открывается
Партизанская штабная землянка. На стене висит самодельное красное знамя. В правой части сцены стоят два стола буквой Г с тремя стульями. На столах чайник и чашки. У самого задника по центру его стоит ещё один стол, на нём бутылка из-под немецкого пива с полевыми цветами. Входят Пимен и Григорий. В процессе разговора они периодически садятся за столы, пьют чай.
Пимен: С приездом, Григорий. Ну, что привезли? Григорий (не весело): Много интересного, Пимен, много. А здесь как? Пимен: Воюем помаленьку. Что Алеся, там осталась?Пауза
Григорий: Осталась. У стенки. Пимен: Как??Пауза
Григорий: Кижеватов грамотно подставил. Представляете, Алеся – враг народа. Пимен: Полная чушь. Григорий: Именно. Пимен: Косоротов не помог? Григорий: В командировке был. Пимен: Хороший боец. Много сделала. И улыбчивая такая всегда. Как же…? Григорий (сердито): Говорю, грамотно подставили. (спокойнее) Егорычу надо как-то сказать. Пимен: Убили. (пауза) Вчера только. Григорий: Да как же это….? Пимен: Операция в городе была. Ранило его. Вынесли, умер потом, как пулю доставали, от боли …. Григорий: Да чтоб их, не в самой же перестрелке…. Пимен (делая ударение на каждом слове): Здесь не фронтовая часть, а партизанский отряд. Анестезии взять неоткуда. Григорий: Судьба. Идеальная пара, туда налево. (достаёт из внутреннего кармана флягу, открывает её, отпивает и протягивает Пимену ) Пимен (отпивает): Война. (возвращает флягу)Пауза
Григорий: Ты слышал такую теорию, что на войне гибнут самые лучшие? Им совесть не позволяется прятаться. Пимен: Слышал. Собачий бред для тех, кто ничего на войне не понял. И ты не хуже меня это знаешь. Григорий (задумчиво): Ну, да… Пожалуй. Пимен: Гибнут не лучшие и не худшие, а те, кому не повезло. Удача слепа. Григорий: Ну, да… Но Егорыч с Алесей… Пимен: Так получилось. Просто так получилось.Пауза
Пимен: Какие ещё новости? Григорий: В штаб бригады человека с орденами-медалями сбросят. Награждать будут. Глядишь, нам чего перепадёт. Пимен (опирается на стол и смотрит прямо в глаза собеседнику): Хватит, друг мой. Каков приказ с Большой земли? Григорий: Завершить операцию «Баллада» запланированным «финалом». Вот так вот, Пимен. Пимен: Следовало ожидать. Робин должен быть здесь (смотрит на часы) с минуты на минуту. Григорий: Оно нам сейчас не с руки, правда? Пимен: Очень некстати. Григорий: И? Пимен: Будем исполнять. Григорий: Да, надо.Входит Робин.
Робин: По вашему приказанию прибыл. Пимен: Садитесь. (указывает на стул) Разговор серьёзный есть. Робин (садится): Слушаю Вас. Григорий: Когда операция «Баллада» вступит в завершающую стадию. Робин: Когда наступит время. Григорий: Центр требует «Финала». Робин: Прошу ради успеха операции дождаться подходящего момента. Григорий: Да ладно, специально же время тянете. Робин: Ну, знаете…. Такие подозрения…. Я с 41 здесь…. Григорий (останавливает его): Литтл Джон внедрён успешно, пользуется доверием начальства. Так? Робин: Именно, но…. Григорий (прерывает): Далее. Человек надёжный. Робин: Поймите меня правильно…. Григорий (прерывает): Что понимать? Человек бежал от немцев, двух убил. Робин: Да. Молодёжь в Германию гнали, пришлось вырываться. Григорий: Видишь? Бывалый человек. Робин: Да там скорее случайно вышло, на эмоциях. Это не боевой опыт. Григорий: Всё же. Робин: Вспомните, как агент нам помогал, сколько сведений! Половины операций без них бы не было. А ведь выводить из игры придётся. Головой подумайте! Литтл Джон нужен там, где есть! Григорий: Приказы не обсуждаются! Робин: Агент готовился как информатор, а не как ликвидатор. Может не справится, тогда совсем впустую потеряем. (С нарастающим жаром) В любом случае впустую. Зачем, кому нужен этот отстрел?! Ликвидируем объект – нового пришлют!! А цена?!! Как Шлиссенмайера хлопнули, фрицы два грузовика людей в поля вывезли, и в расход!! А сейчас сколько будет??!! Двадцать грузовиков вырежут?!?!! Григорий (зло): Так Вы отказываетесь выполнить приказ командования?! Робин (встаёт и вытягивается по стойке смирно): Осознавая всю ту честь, которой удостоила меня Родина, доверив руководство операцией «Баллада», делаю и буду делать всё возможное для успешного выполнения полученного задания, но в данной обстановке считаю «финал» преждевременным и обречённым на провал. Пимен: Успокойтесь, оба. Григорий, может Вы ещё к стенке человека поставите за откровенность? А Вы, Робин, сядьте. (Робин садится) Джона могут раскрыть, два раза чуть не раскрыли. Робин: На грани провала вся операция была. Пимен: Потеряем и агента, и шанс выполнить задание. Какие возражения по существу? Робин: Не продумано отступление. Григорий: В центре города? В суматохе уйдёт, иначе никак. Пимен: К сожалению. Служба такая. Людей положить за зря не дам, сам пусть выбирается. Робин (Поднимается): Разрешите выполнять? Пимен: Поймите, так надо. Выполняйте.Робин уходит в кулису, ближайшую к авансцене, Григорий провожает его.
Григорий: Либеральны Вы слишком. За неповиновение…. Пимен: Не судите, да не судимы будете. Григорий: Цитата из Ленина, или из Маркса? Пимен: Из Пушкина. Иначе мальчики кровавые мерещиться будут. (Оба невесело усмехаются)Пауза. Григорий стоит на авансцене смотрит в зрительный зал, как на вид в окне. На его лице постепенно проступают досада и злоба.
Григорий: Но когда-нибудь я этого гада Кижеватова… Пимен: Ничего Вы ему так и не сделаете.Пимен встаёт и выходит на авансцену. Смотрит в то же «окно» в зрительном зале
Занавес закрывается Пимен и Григорий остаются на авансцене перед занавесом.
Пимен: На войне люди гибнут. По-всякому. С этим пора уже смириться. Григорий: Сейчас, когда Кижеватов отсиживается там, конечно. Но после войны… если выживу… Пимен: Ничего Вы ему не сделаете. Так же и Робин. Может, до конца жизни нам этого не простит, но сейчас приказ выполнит. Григорий: Может его ещё и наградят сейчас за «Балладу». Пимен: Может быть. А может кого ещё. Из нас кого, например. Григорий: Тогда будет ещё гаже. Пимен: Естественно.Пауза
Григорий (поворачивается к собеседнику): Послушате Пимен. Может, нам хватит уже этого театра абсурда? <u>Мы</u> здесь. <u>Мы</u> решаем. Наверх потом что угодно можно отстукать, проглотят. Говорят, иные партизаны как рыбаки с уловом – раз в десять больше фрицев пишут, чем на деле порешили. Может, пошёл этот «Финал» лесом, лесом, а потом ещё долго полем?Пимен поворачивается и пристально смотрит в глаза собеседнику.
Григорий: Да. Вы правы. Приказ надо выполнить. Пимен: Пойдём.Уходят за занавес
Занавес открывается
Декорации изображают контору колаборации (на заднике изображены хорошие обои, шкафы, за окном зеленеющие деревья, на стенах плакаты). Столы теперь без чашек и чайника. Возле каждого стола стоит по стулу, за столом возле задника сидит Ольга и печатает на машинке. Входит Тарас Викентьевич.
Тарас Викентьевич: Добрай раніцы, пчолка наша.<Доброе утро, пчёлка наша.>
Ольга: Добрай раніцы, Тарас Вікенцьевіч. Дзякуй Вам вялікі за таго доктара, Іра ўжо на нагах, сёння на працу выйшла.<Доброе утро, Тарас Викентьевич. Спасибо Вам большое за того доктора, Ира уже на ногах, сегодня на роботу вышла.>
Тарас Викентьевич: Ды няма за што. (садится за стол, достаёт из его ящиков бумаги, авторучку) Я бы лепш паслухаў пра ўчарашні фільм, а то не паспеў на сеанс.<Не за что. <....> Я бы лучше послушал про вчерашний фильм, а то не успел на сеанс.>
Ольга: Ой, як шкада. Там такія горы, вось бачыш іх і, здаецца, падаць з іх прыйдзецца тыдзень, але з вяршыны відаць паўсвету. А дзяўчынка гэтая ліха так па іх скача, сама здымала фільм, сама і скача.[2]1 Рыхфен....<Ой, как жаль. Там такие горы, вот видишь их и, кажется, падать от туда придёться неделю, но с вершины видно пол мира. А девушка эта лихо так по ним скачет, сама снимала фильм, сама и скачет. Рыхфен...>
Тарас Викентьевич: Ріфеншталь. Вядомы рэжысёр.<Рифеншталь. Изветный режиссёр.>
Ольга: Дык аднаго разу яна праміж двух скал падымалася....<Так один раз она между двух скал поднималась....>
Входит Янка Микалаевич. Ольга, переставшая было печатать, снова углубляется в работу.
Янка Микалаевич: Heil Hitler! Тарас Викентьевич: І табе таксама добрай раніцы.<И тебе доброе утро>
Янка Микалаевич: Максім Карлавіч ужо прыйшоў?<Максим Карлович уже пришёл?>
Ольга: Не было яшчэ.<Не было ещё.>
Тарас Викентьевич: Ён да начальства бег, калі будзе – невядома. Сёння такі шухер. Штандартенфюрер Гессен наведаецца. Чуў?<Он к начальству побежал, когда будет – не ясно. Сегодня такой шухер. Штандартенфюрер Гессен приедет. Слышал?>
Янка Микалаевич: Чуў. (садится за свой стол): Слухай, як яны мяне дасталі!<Слышал. <....> Всё-таки, как они меня достали!>
Тарас Викентьевич: Вучні?<Ученики.>
Янка Микалаевич: Вядома ж.<Конечно.>
Тарас Викентьевич: На дадатковую працу у школе ты сам вызваўся.<На подработку в школе ты сам вызвался.>
Янка Микалаевич: Да калі б я ведаў! Добра табе ў вашым тэатры. Хто ты там?<Да если бы я знал! Хорошо тебе в вашем театре. Кто ты там?>
Тарас Викентьевич: Карандышоў у “Беспасажніцы”.<Карандашёв в «Бесприданнице».>
Янка Микалаевич: І такое ставяць?<И такое ставят?>
Тарас Викентьевич: Граем ужо. Астроўскі. Класіка.<Играем уже. Островский. Классика.>
Янка Микалаевич: Дык галоўная роля?<Главная роль?>
Тарас Викентьевич: Не. Ты што не чытаў? Галоўная там жаночая.<Нет. Ты что, не читал? Главная роль там женская.>
Янка Микалаевич: Рабіць мне больш няма чаго як толькi гэтыя маскалькія брэдні чытаць.<Делать мне больше нечего, как только всякие маскальские бредни читать>
Тарас Викентьевич: Галоўная у мяне будзе ў “Вяртанні бацькі”.[3]2<Нет. Ты что, не читал? Главная у меня будет в «Отец вернулся».>
Янка Микалаевич: Таўстой, што лі?<Толстой, что ли?>
Тарас Викентьевич: Японскі нейкі аўтар. Не памятаю. Бацька ішоў з сям’і, як кажуць, шукаць шчасця; яго жонка двух сыноў і дачку ледзь выгадавала, жылі цяжка, у беднасці. І вось, аднойчы, калі дзеці ўжо дарослыя сталі, састарэлы бальны бацька вяртаецца: без жытла, без грошай, нічога не дабіўшыся ў жыцці.<Японский какой-то автор. Не помню. Отец ушёл из семьи, как говорят, искать счастья; его жена двух сыновей и дочь еле вырастила, жили тяжело, в бедности. Вот, однажды, когда дети уже выросли, состарившийся больной отец возвращается: без дома, без денег, ничего не добившись в жизни.>
Янка Микалаевич: Яго дружна выстаўляюць за дзверы і справядлівасць святкуе перамогу. Не цікава.<Его дружно выставляют за двери и справедливость празднует победу. Не интересно.>
Ольга: Мабыць, па справядлівасці так і трэба, але, усё ж такі бацька....<Может, по справедливости так и надо, но, всё же, это отец....>
Тарас Викентьевич: Аб тым і споры, аб гэтым і п'еса. Адплаціць яму той жа манетай, ці дараваць. Ладна, працуем.<Об это и споры, об этом и пьеса. Отплатить ему той же монетой, или простить. Ладно, работаем.>
Янка Микалаевич (не может сосредоточиться, начинает снова говорить): Не, вы толькі ўявіце сабе! Даю ім простую задачу: «Ляцела 5 савецкіх самалётаў. Люфтвафе збіла 3 з іх. Колькі савецкіх самалётаў засталося?» Праходзілі ўжо адніманне. У мінулы раз такую ж самую задачу з яблыкамі рашалі, дык тады ўсё было добра, хорам адказвалі, а цяпер сядзяць, маўчаць. Я на іх глянуў больш строга, так адзін аж заплакаў, але ніхто не ведаў.<Нет, вы только представьте себе! Даю им простую задачу: «Летело 5 советских самолётов. Люфтвафе сбило 3 из них. Сколько советских самолётов осталось?». Проходили уже вычитание. В прошлый раз такую же самую задачу с яблоками решали, так всё было хорошо, хором отвечали, а теперь сидят, молчат. Я на них глянул по строже, так один аж заплакал, но никто не знал. >
Тарас Викентьевич: Мабыць, у каго з iх бацька ў авіяцыі?[4]3<Может быть, у кого-то из них отец в авиации?>
Янка Микалаевич: І ў цябе тая ж думка? Так я і ведаў, паганыя шчаняты! Спачуваюць яны саветам! Прыцісну я іх у чацвер да нагця!! Я з гэтымі, як з людзьмі, я ім душу раскрыў! “Усё лепшае дзецям”! Вісельнікі малыя!!<И у тебя та же мысль? Так я и знал, щенки! Сочувствуют они советам!Прижму я их в четверг к ногтю!! Я с ними, как с людьми, я им душу раскрыл! «Всё лучшее детям»! Маленькие висельники!!>
Тарас Викентьевич: Не псуй дзіцячую псіхіку.<Не порть детям психику.>
Янка Микалаевич: Ці я ім упраўлю мазгі, ці непатрэбны такія на нашай зямлі!<Или я им вправлю мозги, или не нужны такие на нашей земле!>
Тарас Викентьевич: Супакойся. Давай я лепш табе сваё выступленне заўтрашняе зачытаю, а ты падправіш, калі што не так.<Успокойся. Давай я лучше тебе своё выступление завтрашнее зачитаю, а ты подправишь, если что не так.>
Янка Микалаевич: Давай. Не, ну вы гляньце, якія вісельнікі! У лагер іх усіх трэба!!<Давай. Нет, ну вы гляньте, какие висельники! В лагерь из всех надо!!>
Тарас Викентьевич: Слухаеш?<Слушаешь?>
Янка Микалаевич: Пачынай.<Давай.>
Тарас Викентьевич (встаёт с листом бумаги в руке, ходит по сцене и читает): Шаноўнае спадарства! Несакрушальны Вермахт вядзе цяжкую і ўпартую барацьбу за шчаслівую будучыню ўсяго прагрэссіўнага чалавецтва. Нацыянал-дэмакратычная партыя, кроў ад крыві, плоць ад плоці арыйскага народа нясе святло цывілізацыі на землі, якія толькі вызвалены ад жыда-бальшавіскага гнёту і пакутуюць ад дзікасці і варварства. Некалькі дзён таму адважныя салдаты Трэцяга рэйха атрымалі вырашальную перамогу ў найбуйнейшай у гісторыі танкавай бітве пад Прохараўкай. Зараз усім разважным людзям зразумела, што пераможны сцяг са свастыкай хутка дойдзе да падпіраючых неба вяршынь Урала.<Дамы и господа! Несокрушимый Вермахт ведёт тяжёлую и упорную борьбу за счастливое будущее всего прогрессивного человечества. Национал-демократическая партия, кровь от крови, плоть от плоти, арийского народа несёт свет цивилизации на земли, которые только что освобождены от жида-большевистского гнёта и страдают от дикости и варварства. Несколько дней назад отважные солдаты Третьего рейха одержали решающую победу в крупнейшем в истории танковом сражении под Прохоровкой. Теперь всем сознательным людям понятно, что победоносное знамя со свастикой скоро дойдёт до подпирающих небо вершин Урала.>
Янка Микалаевич: Лепей: прамяні вялікай пераможнай свастыкі.<Лучше: лучи великой победоносной свастики.>
Тарас Викентьевич (немного подумав): Пожалуй. (исправляет и читает снова) ….што прамяні вялікай пераможнай свастыкі хутка дасягнуць падпіраючых неба вяршынь Урала. У такіх умовах кожны павінен разумець сваю адказнасць перад Радзімай.<....что лучи великой победоносной свастики скоро достигнут подпирающих небо вершин Урала. В этих условиях каждый должен понимать свою ответственность перед Родиной.>
Входит Максим Карлович с бумагами в руках.
Тарас Викентьевич, Янка Микалаевич, Ольга (вскакивают и вытягивают руки в фашистском приветствии): Heil Hitler! Максим Карлович (приветствует их тем же жестом): Er ist berühmt für immer und ewig![5]4 (все садятся) Што Янковіч? Янка Микалаевич (встаёт): Без змен. Не жадае рабіць, як трэба.<Без изменений. Не хочет работать, как надо.>
Максим Карлович: Як гэта не жадае?<Как это не хочет?>
Янка Микалаевич: Гаворыць: “У мяне сваё разуменне справы, а спадар Шапельгольц не мой начальнік”.<Говорит: «У меня своё понимание дела, а господин Шапельгольц не мой начальник».>
Максим Карлович: Ды як ён смее ісці супраць беларускага актыву, супраць волі беларускага народа?! Трэба пісаць пра яго нашым выратавальнікам!<Да как он смеет идти против белорусского актива, против воли белорусского народа?! Нужно написать про него нашим спасителям!>
Янка Микалаевич: Займуся гэтым. Дакладзем сёння непасрэдна штандартэнфюрэру Гессену?<Займусь этим. Доложим сегодня непосредственно штандартенфюреру Гесену?>
Тарас Викентьевич: Немцы могуць Янковіча і пасадзіць, а мы з ім адну справу робім.<Немцы могу Янковича и посадить, а мы одно дело делаем.>
Максим Карлович: Не так як ён трэба прапагандаваць свядомасць беларусаў! Не наш ён чалавек. Янка Мікалаевіч, падрыхтуйце канспект, якія менавіта аргументы мы прадставім штандартэнфюрэру. А Вы, Тарас Вікенцьевіч (Янка Микалаевич садится), што Вы за такое панапісалі ў сваёй прадмове?<Не так, как он нужно пропагандировать самосознание белорусов! Не наш он человек. Янка Микалаевич, подготовьте конспект, какие именно аргументу мы представим штандартенфюреру. А Вы, Тарас Викентьевич <....>, что Вы за такое написали в своём предисловии?>
Тарас Викентьевич (встаёт): Паказаў вызначальную ролю арыйскай нардычнай стойкасці Адысея ў паспяховым завяршэнні яго вандроўкі.<Показал решающую роль арийской нордической стойкости Одиссея в успешном завершении его путешествия.>
Максим Карлович: Беларускі пераклад “Адысеі” будзе важнейшай вехай у развіцці ісціна беларускай культуры. А Вы? Што я гаварыў Вам пра вяртанне Лаэртыда?<Белорусский перевод «Одиссеи» будет важнейшей вехой в развитии истинно белорусской культуры. А Вы? Что я говорил Вам про возвращение Лаэртида?>
Тарас Викентьевич: Прадмова ўсяго некалькі старонак, трэба было шмат пра што напісаць.<Предисловие всего на несколько страниц, нужно было много про что написать.>
Максим Карлович (делает ударение на каждом слове, но говорит при этом быстро): Не здяржанне абяцання преступно. И богине гэта не выключэнне.[6]5<Не сдержание обещания преступно. И богине это не исключение.>
Тарас Викентьевич: Але менавіта Афіна падштурхоўвае і Тэлемаха, і Наўсікаю, яна робіць Адысея нябачным у горадзе феакаў і змяняе яго выгляд у палацы з жаніхамі. Ваша ідэя аб вяртанні толькі з-за сваіх доблестяў....<Но именно Афина подсказывает нужные действия и Телемаху, и Навсикае, она делает Одиссея невидимым в городе феаков и изменяет его облик во дворце с женихами. Ваша идея о возвращении только из-за собственной доблести....>
Максим Карлович (кричит с визгом в голосе): Забыли про индуктивный метод?!! Сегодня не актуален кабинетный учёный не видящий дальше носа!! Совсем не умеете головой думать!! (уже спокойнее) Спадар Піскуніч, (Янка Микалаевич встаёт) Вы мне патрэбны.<Господин Пискунич. <....> Вы мне нужны.>
Максим Карлович, а за ним и Янка Микалаевич уходят за кулисы.
Ольга (осторожно): А Вы зразумелі, пра што ён казаў?<А Вы поняли, что он говорил?>
Тарас Викентьевич: Абгрунтаваць гэту тэзу, на яго думку, можна па адной фразе Афіны: “Я ведала, што ты ўсё роўна вернешся дадому”. Максім Карлавіч лічыць, калі час гэтага вяртання для багіні не важны, яна і не набліжала яго, герой усяго дабіўся дзякуючы толькі сваім доблесцям, канечне, чыста арыйскім, нардычным.<Обосновать этот тезис, по его мнению, можно одной фразой Афины: «Я знала, что ты всё равно вернёшься домой». Максим Карлович считает, что если время этого возвращения для богини не важно, она и не приближала его, герой всего добился, благодаря только собственной доблести, конечно, чисто арийской, нордической.>
Ольга: Як Вы толькі яго расшыфроўваеце?<Как Вы его только расшифровываете?>
Тарас Викентьевич: Прывык.<Привык>
Забегает Янка Микалаевич, роется в своём столе.
Тарас Викентьевич: Што здарылася?<Что случилось?>
Янка Микалаевич: Максім Карлавіч успомніў, што справаздача за травень патрэбна.<Максим Карлович вспомнил, что майский отчёт нужен.>
Янка Микалаевич хватает искомую папку и выбегает за кулисы.
Ольга: Мне падалося, пераклад яшчэ не пачалі рабіць.<Мне казалось, переводить ещё не начали.>
Тарас Викентьевич: Мяркую, і не пачнуць.<Думаю, и не начнут.>
Ольга: З грэцкай мовы гэта цяжка.<С греческого это сложно.>
Тарас Викентьевич: Толькі афіцыйна с дрэўнегрэцкай. На практыцы з Жукоўскага. Усё роўна не пачнуць.<Только официально с древнегреческого. На практике с Жуковского. Всё равно не начнут>
Ольга: Дык а....<Так а....>
Тарас Викентьевич: Не істотна, прадмова патрэбна.<Не важно, предисловие нужно.>
Ольга: А каму?<А кому?>
Тарас Викентьевич (пожимая плечами): Патрэбна.<Нужно>
Входит Янка Микалаевич, кидает папку на стол.
Янка Микалаевич: Ужо не патрэбны ні я, ні справаздача. (берёт из ящика стола лист машинописного текста) Неабходна гэта зараз жа занесці ў камендатуру і атрымаць рэзалюцыю. Хадзем, Тарас Вікенцьевіч.<Уже не нужны ни я, ни отчёт. Необходимо это сейчас же занести в комендатуру и получить рецензию. Идём, Тарас Викентьевич>
Тарас Викентьевич: На то ж Ірына ёсць, яна пісьмы павінна разносіць. Сёння ужо выйшла на працу.<На то ж Ирина есть, она письма должна разносить. Сегодня ужо вышла на работу.>
Янка Микалаевич: Яна можа толькі занесці і пакінуць, а трэба рэзалюцыі дабіцца.<Она может только отнести и оставить, а нужно резолюции добиться.>
Янка Микалаевич и Тарас Викентьевич выходят на авансцену.
Занавес закрывается (за ними)
Янка Микалаевич (озираясь): Тарас, сур'ёзная гутарка да цябе ёсць.<Тарас, серьёзный к тебе разговор есть.>
Тарас Викентьевич (шутливо): Ну, не. Латарэйны білет купляць ня буду.<Ну, нет. Лотерейный билет покупать не буду.>
Янка Микалаевич: Усё табе жартачкі. Мы важную справу робім, ці чым, наогул, займаемся?<Всё шуточки тебе. Мы важное дело делаем, или чем, вообще, занимаемся?>
Тарас Викентьевич: Шчыра кажучы, абы чым, сябра.<Честно говоря, абы чем, друг мой.>
Уходят за занавес
Занавес открывается
Виден задник с изображением подсобного помещения калаборациониского агидотдела. Он находится гораздо ближе к зрителям, чем предыдущие, скрывая от зрителей большую часть сцены. На заднике изображены сваленный в кучу плакаты, полотнища с лозунгами и т.п. Перед задником стоит стул.
Тарас Викентьевич (идя к заднику): Мы тут рэзалюцыю атрымаем.<Мы тут резолюцию получим?>
Янка Микалаевич (беспокойно расхаживая по сцене): Тут нікто не пачуе.<Тут никто не услышит>
Тарас Викентьевич (садится на стул, оглядывается): Да, в таком чулане прослушки не будет. Так про что разговор? Янка Микалаевич: Аб курьеры нашым.<О курьере нашем>
Тарас Викентьевич: Об Ирине? Янка Микалаевич: Менавіта.<Именно>
Тарас Викентьевич (с усмешкой): Ну и? Янка Микалаевич: Чуў, ты ей доктара шукаў. Добра ведаеш таго доктара?<Слышал, ты ей доктора искал. Хорошо знаешь этого доктора?>
Тарас Викентьевич: Средне. Да что вообще такое, Ванька? Янка Микалаевич: Надта часта яна хварэе. (останавливается) Як ты мяне назваў?<Слишком часто она болеет. <....> Как ты меня назвал.>
Тарас Викентьевич: Как раньше, могу Пискуном звать. Янка Микалаевич: Па-маскальску чаму загаўкаў? Мы ў <u>Беларускай</u>самапомачы?<По-маскальски почему заговорил? Мы в Белорусской самапомачи?>
Тарас Викентьевич: Сам сказал, не услышит никто. А ты не выдашь. Янка Микалаевич: Зразумела. Як-ніяк і ты мяне можаш....<Понятное дело. Как-никак и ты меня можешь....>
Тарас Викентьевич: Мы с первого курса дружим. Ещё стучать начнём? Давай к делу. Янка Микалаевич (снова начинает ходить): За некалькі месяцаў, што Ірына працуе, яна 4 разы хварэе. 3 папярэднія, як выходзіць, дык адразу па гораду лістоўкі чырвоназадых. Супадзенне?<За несколько месяцев, что Ирина работает, она 4 раза болела. 3 предыдущие как выходит, так сразу по городу листовки краснозадых. Совпадение?>
Тарас Викентьевич: Может быть. Янка Микалаевич: А тыдзень таму, перад хваробай, я яе бачыў каля вакна, тады на плошчы вайсковы агляд быў. З якой нянавісцю глядзела!<А неделю назад, перед болезнью, я её видел у окна, когда на площади войсковой смотр был. С какой ненавистью смотрела!>
Тарас Викентьевич: Ничего не доказывает. Могло показаться. Янка Микалаевич: А гэта апошні выпадак, іх шмат. Не заўважыў?<Это последний случай. Их много. Не замечал?>
Тарас Викентьевич: Может, что и замечал, всё равно…. Янка Микалаевич: Глядзі схему. Падпольных гэтых крыс няшмат. Каб зрабіць тыраж, збiраюцца ўсе разам. Ірына як бы хварэе. Потым трэба лістоўкі разносіць, яна ходзіць па ўсяму гораду з кіпамі бумаг і нашым пасведчаннем.<Смотри схему. Подпольных этих крыс не много. Чтобы сделать тираж собираются все вместе. Ирина как бы болеет. Потом нужно листовки разносить, она ходит по всему городу с кипами бумаг и нашим удостоверением.>
Тарас Викентьевич: Вилами по воде. С врачом поговорить надо, если всё так, она здоровой к нему пришла, не мог не заметить. Янка Микалаевич (подскакивает к Тарасу Викентьевичу): А я аб чым? Ты вось і даведайся!<А я про что? Ты вот и узнай!>
Тарас Викентьевич: Да. Да. Сейчас пойду. (встаёт) Узнаем. Ты, думаю, резолюцию и один получишь? Янка Микалаевич: Вядома ж. (почти бежит в кулису)<Конечно.>
Тарас Викентьевич: Интересно, а чего ты сразу в полицию не пошёл? Янка Микалаевич (останавливается, оглядывается): Не ясна ж яшчэ нічога. Навошта трывогу падымаць?<Не понятно же ещё ничего. Зачем тревогу поднимать?>
Тарас Викентьевич: Они бы там и здоровье её проверили, и лояльность: чем болела, как на солдат смотрела. Янка Микалаевич (возвращается): А калі памыліўся я? Навошта на ўсю Самапомач цень кідаць?<А если я ошибаюсь? Зачем на всю Самапомач тень кидать?>
Тарас Викентьевич: Да нет, Ванька, тебе страшно человека на смерть отправлять, сообщник нужен. Янка Микалаевич (с напускной сердитостью): Я за незалежную Беларусь зубамі глоткі рваць буду. Такіх у лагер, на расстрэл, асабіста, вось гэтымі рукамі ўсіх павешу!<Я за независимую Беларусь зубами глотку рвать буду. Таких в лагерь, на расстрел, лично, вот этими руками всех повешу!>
Тарас Викентьевич: Ты в драке-то серьёзной ни разу не был, этими руками в челюсть никому не дал. В лагерь, на расстрел…. Янка Микалаевич: Ты, можна падумаць, даў!<Ты, можно подумать, дал!>
Тарас Викентьевич: И я такой же, потому понимаю. Ладно, действуем, как решили. Янка Микалаевич (неожиданно осознав): Слухай, а гэта не подласць?<Слушай, это не подлость?>
Тарас Викентьевич: Насчёт Ирины? Вначале выясним. Янка Микалаевич: Ды не.<Да, нет.>
Тарас Викентьевич: Тогда что? Янка Микалаевич: Вайна 2 гады ідзе, на вуліцах горада баі з чырвоназадымі. Не войскі іх, падпольшчыкі, але ж. А мы сядзім і пальцы чарніламі мараем. Народ змагаецца, а мы і па мордзе ні каму ні разу не далі.<Война 2 года идёт, на улицах города бои с краснозадыми. Не с войсками их, подпольщиками, но всё же. А мы сидим и пальцы чернилами мараем. Народ борется, а мы и по морде ни кому ни разу не дали.>
Тарас Викентьевич: Просто не пришлось. Не наша вина. Янка Микалаевич: Мы яшчэ ім пакажам. (выходит из задумчивости) Пабеглі.<Мы ещё им покажем. <....> Разбежались.>
Янка Микалаевич поспешно уходит за кулисы. Тарас Викентьевич идёт по сцене медленно, глубоко в своих мыслях, заходит за стоящий на боку портрет. Входит Ольга. Она печальна, задумчива, но Тараса Викентьевича всё же замечает.
Ольга: Тарас Вікенцьевіч, не чакала Вас тут застаць.<Тарас Викентьевич, не ждала Вас тут застать>
Тарас Викентьевич: Так получилось. Что ты такая грустная? Что случилось? Ольга: Не баіцеся Вы ў сценах Самапомачы па-рускі гутарыць.<Не боитесь Вы в стенах Самапомачи по-русски говорить>
Тарас Викентьевич: Здесь никто не услышит. Ольга: Да? Наверное.Ольга медленно разворачивается, хочет уйти. Тараса Викентьевича останавливает её, усаживает на стул.
Тарас Викентьевич: Подожди. Рассказывай. Что стряслось? Ольга: Видела…. Зачем в городе гетто? Тарас Викентьевич: Так нужно…. немцам. Немцы нужны нам. Ольга: Не только немцам. Сейчас шла с бумажкой к митрополиту. Иру уже куда-то услали, так мне пришлось. Иду мимо гетто. Там мальчик со звездой Давида. Только, видно, бежал. Оборванный такой, худой. Его окружили наши дети, кричат «Жид, жид! Скажи, где золото, не то убьём!»[7]6 Тарас Викентьевич: Подоспела полиция? Ольга: Нет. Мальчик шмыгнул в переулок, а остальные за ним. Тарас Викентьевич: Да…. Озверели все, даже дети…. Ольга: Видите, даже дети. Зачем теперь…., ради кого? Тарас Викентьевич: Немцы за коммунистами охотятся, за красными командирами, евреями; партизаны – за немцами, за нами. Ольга: Зачем? Никогда не могла понять. Тарас Викентьевич: Не знаю. Злоба. Глупая злоба. Дети смотрят, учатся. Делать надо то, что и раньше делали. Ольга: А ради кого? Тарас Викентьевич: Ну, ради себя. Оставаться праведником в монастыре не так уж сложно, куда тяжелее – в воровском притоне. Понимаешь, надо оставаться людьми, несмотря на ужасы вокруг, смотреть на зверства, но самим не озвереть. Ольга (с горькой иронией): И лучше всех это делает Самапомач. Людям мы помогаем, руки наши не в крови. Тарас Викентьевич: Всюду можно оставаться человеком и всюду озвереть. Ольга: Именно. Как этот Пискунич. В лагерь он отправит… Тарас Викентьевич: Никого он ни куда не отправит. Он мягкий человек, а пытается показать, что жёсткий, волевой. Ольга: Не знаю. (встаёт, начинает нервно расхаживает) Мы с Вами еду в гетто передавали! Нескольким сбежать помогли! Тарас Викентьевич: Оля. Ольга: Не услышит никто, сами говорили! Тарас Викентьевич: Всё же, тише. Ольга: Это капля в море. Мне иногда кажется, открыть надо ворота, выпустить их всех, а потом будь, что будет. Вот это было бы справедливо, вот тогда останешься человеком! (останавливается и прислоняется плечом к заднику) Тарас Викентьевич (произнося монолог, медленно подходит к Ольге): Знаешь, в хорошем романе герой, бравый такой рубака говорит: «если бы нужно было ринуться одному на тысячи, я бы ринулся». А полководец отвечает ему: «а ты попробуй выжить при этом и победить».[8]7 Можно открыть ворота гетто и получить автоматную очередь. Выбраться всё равно никто не успеет. А можно выжить и делать что-то. Немного, но делать. Для этого и дальше придётся писать речи, вскидывать руку. Ты думаешь, мне всё это нравится? Ольга: Помню. Лес. Сосны высокие такие и почти без сучьев, только где-то вверху иголки. Нет ни кустика, на земле одни мох, мягкий такой, но упругий, нога тонет, но не вязнет. Иногда встречается черника, целые поля, иначе не назовёшь. Солнце пробивается сквозь хвою золотыми лучами. Тёмные полосы стволов, золотые полосы света. Тарас Викентьевич: Это всё стоит того, чтобы жить? В общем, я иногда сам сомневаюсь. У меня есть театр. Любительский, конечно, но что с того. Островок волшебства в море безумия. Там можно спрятаться от всех проблем. Побыть пиратом, никого при этом по-настоящему не убивая. С пеной возле рта доказывать, что свобода восторжествует, в душе потешаясь над фанатичностью своего героя. Не даром есть понятие «четвёртой стены». Забываешь всё вокруг и поддаёшься какой-то волне внутри тебя. Много думал, ради этого ли стоит жить и терпеть. Может и не стоит, а если всё-таки терпеть, то только ради людей, ради тех, кто ещё остался людьми, тех, кого ещё трогает исхудавший маленький мальчик, бежавший из гетто. Ольга: Возьмите меня к себе в театр. Тарас Викентьевич (с радостью): А можно. Отличная мысль. Думаю, неплохо впишешься. Ольга: Правда? Тарас Викентьевич: Уверен. Завтра же на репетиции представлю тебя.Слышен скрип ступенек или половиц. Ольга и Тарас Викентьевич замирают и прислушиваются. Входит Ирина.
Ирина: Оля, ты тут? Везде тебя ищу. (замечает Тараса) Ой, прабачце, Тарас Вікенцьевіч. Тарас Викентьевич: Много здесь сегодня посетителей, все кстати. Поговорить надо, Ирина. Серьёзно. Ирина: Так Вы менавіта мяне тут чакалі?<Так Вы именно меня здесь ждали?>
Тарас Викентьевич: Не обязательно тут, но хотел поговорить без посторонних. Ольга: Как романтично. Тарас Викентьевич (Ирине): И можете говорить по-русски, здесь никто не услышит. Ольга (с издёвкой): Так третьей уйти? Тарас Викентьевич: Наверное. Меньше знаешь, лучше спишь. Ольга: Не смею лезці ў Вашы асабістыя справы. (быстро идёт в кулису)<Не смею лезть в Вашу личную жизнь.>
Тарас Викентьевич: Оля. Ольга (останавливается, резко разворачивается): Слухаю Вас, спадар.<Слушаю Вас, господин.>
Тарас Викентьевич: Останься, пожалуйста. Будешь хранить ещё одну страшную тайну. Ирина, Вы действительно болели? Ирина (явно напрягшись): Можете спросить у доктора. Тарас Викентьевич: У доктора, если придётся, спросят без меня. А хочу услышать Вас. Ирина (неосознанно кладёт руки в карманы и достаёт их оттуда): Болела. При смерти не была, но болела серьёзно. Честно Вам говорю. Тарас Викентьевич: Как Вы относитесь к немецким властям? Ирина (подбирая слова): Отлично. Они несут свободу и счастье белорусском народу. Тарас Викентьевич: У некоторых насчёт Вас иное мнение. Слышали, как Вы зло отзывались о немецких солдатах, да и обо всей нынешней власти в целом. Ирина (откровенно испуганно): И? Ольга: Господи, Тарас Викентьевич, да мало ли кто что говорит?! Это же не доказательства… Тарас Викентьевич (жестом останавливает Ольгу жестом): У некоторых также вызывает подозрение, что сразу после Ваших болезней в городе стали появляться большевистские листовки. Пауза Ирина (её провало): Да! Я подпольщица! Я борюсь со всеми вами, гадами, за великую советскую родину!! Берите меня, вешайте!! (чуть спокойнее) Но перед смертью я хочу знать, кто меня выдал, кто предатель? Тарас Викентьевич: Хватит всюду искать предателей, врагов народа и вредителей! Послушайте, Ирина. Я не следователь, оружие из кобуры не достаю. Откуда Вы взяли, что это арест. Против Вас пока только подозрения, но до настоящих обвинений осталось не долго. Бегите. Время есть. Используйте его с больше пользой, чем раньше.Ирина удивлённо смотрит на Тараса Викентьевича
Тарас Викентьевич: И чего медлите? Чем скорее уйдёте из города, тем лучше. Мне не хочется видеть Вас повешенной, не люблю таких украшений города. Ольга: Пойдём, Ира. Ну же, давай. (уводит Ирину за кулисы) Тарас Викентьевич (оставшись одни): Оля. Оля. Спасибо, что ты есть на свете. Без тебя не выдержал бы здесь.Слышен скрип ступенек или половиц. Тарас Викентьевич напряжённо вглядывается в кулису. Входит Янка Микалаевич.
Янка Микалаевич: Ты тут яшчэ? Аб чым мроіш?<Ты тут ещё? Про что мечтаешь?>
Тарас Викентьевич: Быстро ты. Янка Микалаевич: Не застаў там нікога, казалі ў 6 гадзін будзе, а сядзець і чакаць няма сілы, крэсла гарыць. Вяртаюся, табе шукаю, вырашыў тут праверыць. У калідоры Ірыну бачыў. Нячыста нешта.... Зірнула на мяне з відавочнай нянавісцю, амаль яе не хаваючы.<Не застал там никого, говорит, в 6 часов будет, а сидеть и ждать сил нет, кресло горит. Возвращаюсь, ищу тебя, решил здесь проверить. У коридоре Ирину видел. Нечисто что-то... Посмотрела на меня с такой очевидной ненавистью, практически её не пряча.>
Тарас Викентьевич (шутливо): Вердикт: виновна. Янка Микалаевич: Пачакай. Яна шла з гэтага боку. Ты што, яе папярэдзіў??!! Яна збягае і таму амаль не хаваецца??!!!<Подожди. Они шла с этой стороны. Ты что, её предупредил??!! Она сбегает и потому почти не прячется??!!!>
Тарас Викентьевич: Положим, предупредил. Янка Микалаевич: Да ты жа саўдзельнікам зрабіўся!! Да табе ж за гэта трэба....<Ты же сообщником стал!! Да тебя ж за это надо....>
Тарас Викентьевич (прерывает): Не докажешь. Да и каким сообщником? Ничего там серьёзного не было. Янка Микалаевич: Адкуль ты ведаеш? А можа, у яе заданне Гессена забіць?<Откуда ты знаешь? А может ей задание дали Гессена убить?>
Тарас Викентьевич: Не верю. Небось 5-6 одноклассников решили вместе «быть патриотами». Ты на неё глянь. Нашёл, тоже мне, Веру Засулич. Янка Микалаевич: Яна за Сталіна супраць вольнай Беларусі. Таких вешать надо! Ты сбил меня своим русским, цяжка на роднай мове. Вот же….<Она за Сталина против вольной Беларуси.>
Тарас Викентьевич: Давай по-русски. Я никому не скажу. Честно. Янка Микалаевич: У Беларуси свой путь, отдельный. А Москва нас портит. Вон, даже родной язык позабывали. У людей из Несвижа, Вильно нет такой проблемы. Тарас Викентьевич: Какой же он после этого родной, если на нём говорить сложно, непривычно? Родной язык впитывается с молоком матери, на нём мы слушаем детские сказки, на нём говорим первые слова. И родной для нас с тобой – русский. Для тебя особенно: родители с Тамбовщины. А туда же. Янка Микалаевич: Предки мои – белорусы, пленённые Москвой столетия назад! Я возвращаюсь к корням! Освобождаюсь от оков! Тарас Викентьевич (подходит к изображённому на заднике стоящему на боку плакату с портретом): И одеваешь новые. Эти (стучит по плакату костяшкой пальца) в гробу ту вольную Беларусь видали. Янка Микалаевич: Пусть Москву свалят, а потом и им глотки перегрызём. Звери они. Белорусские деревни жгут, людей мучают. Ну, ничего, отольются кошке мышкины слёзки. Тарас Викентьевич: Интересно, кто грызть будет? Янка Микалаевич: Найдутся. Тот же Гайдомаков. Богатырь. Герой. К партизанам пошёл, потом понял, что к чему, и за нас воюет. Сколько всего его летучие отряды наделали! На коней и вперёд по лесам, ни один красный не уйдёт! Тарас Викентьевич: Ты ещё не слышал? Гайдомаков снова к партизанам ушёл, со всеми своими людьми. Янка Микалаевич: Как ушёл?? Тарас Викентьевич: Полагаю, ногами. Конскими. В леса подались с лошадьми и оружием.[9]8 Янка Микалаевич (обречённо): И этот…. Тарас Викентьевич: И он – Брут. Янка Микалаевич: Да как же? Тарас Викентьевич: Крестьяне. Они, говорят, в Гражданскую от белых к красным и обратно бегали, и теперь. Не он первый, не он последний. У всех свои интересы, а мы давай просто будем честными перед собой. Янка Микалаевич: Да…. Тарас Викентьевич: И этим (кивает на плакат с портретом) на скотобойне помогать не надо. Пусть Ирина бежит. Янка Микалаевич: Маешь рацыю.<Ты прав.>
Тарас Викентьевич: В нашей конторе не рация, а телефон. Пошли, к приезду Гессена подготовиться надо.Занавес закрывается
По авансцене перед закрытым занавесом идёт Робин. Он быстрым чуть заметным движением оглядывается по сторонам и останавливается возле центра занавеса – линии соединения двух его половин.
Робин (говорит с незримым собеседником за занавесом, делая паузы на время его неслышных зрителям ответов, но смотрит чаще всего на зрителей, или вокруг себя): Говорят, скоро будет дождь. (пауза) Хорошо, только когда грибной. (пауза) А теперь слушай меня. Сегодня нужен «финальный аккорд». (пауза) Прекрасно знаешь, про что я. (пауза) Сегодня он должен побывать в вашем кабинете. Заначка цела? (пауза) Видишь, вот и угости. Потом в окно. Мы с соседней крыши прикроем. (пауза) Не сомневайся, прикроем. (пауза) Даю слово. (пауза) Что ещё? (пауза) Не понял, кого не хочешь подставлять? (пауза) Да, погибнет. Так надо. (пауза) Через «не могу». (пауза) Так держать.Робин снова быстрым еле заметным движением оглядывается по сторонам и уходит за кулисы.
