Когда кончится мир

Бруклин мало изменился за все то время, что я не видел его. Детали вроде новых машин, отблесков телевизоров в окнах — все это не играет никакой роли, если Бруклин все так же шумит, днем громче, ночью тише, пахнет свежей выпечкой по утрам, звенит фургоном с мороженым днем, отдает клаксоном школьных автобусов и доносит гудки пароходов с реки. Иногда, если повезет, с залива пахнет морем, сырым, отчасти рыбным запахом, достаточно свежим и близким мне, словно я вернулся в детство. Бруклин разговаривает через людей, через радио, через телевизоры — и я слышу его даже сейчас, в предрассветный час. Я сижу на крыше одного из бруклинских домов, не моего, нет, но очень похожего. Дома здесь узкие, красного кирпича, дешевые, с парой десятков квартир, обязательной лестницей к первому этажу и прачечной в подвале. Я смотрю вниз, на улицу, и в полумраке там едет лишь одна машина. Ее мягкий шум двигателя, шуршание шин по асфальту кажутся уникальными здесь, но, если прислушаться, даже в этот поздний час по всему городу таких машин десятки, и они создают неповторимый шум Нью-Йорка. Я люблю Бруклин. Неважно, сколько лет прошло, но он в моем сердце, со своими старыми ржавыми пожарными лестницами, редкими деревьями на узких наклонных улицах, над которыми внезапно вырастает громадный мост. Я люблю этот призрак Манхэттена в предрассветной дымке через залив, люблю отблески воды и бесконечный конвейер теплоходов, лодок, кораблей и яхт, что покоряют воды Нью-Йорка. Я люблю Бруклин за то, что даже с крыши самого жалкого дома я могу увидеть весь Нью-Йорк, услышать его звук, его запах и на краткое мгновение стать с ним единым существом. Я угадываю под мостом, на той стороне, массивы общежитий, которые все так же привлекают внимание полицейских. Я знаю, что здесь, в Бруклине, есть потрясающий парк и набережная, с которой можно увидеть знаменитый резной рельеф Манхэттена, увидеть силуэт Статуи Свободы и проводить взглядом пару-тройку гудящих теплоходов. Как и много лет назад, там встречаются шахматисты и играют миллионные партии, ставшие семейными традициями. Как и много лет назад, люди устраивают там пробежки, покупают жареную кукурузу и хот-доги. Мне приятно сидеть здесь и знать, что я пусть и не был столько лет здесь, но кое-что в Бруклине мне все же знакомо буквально до боли. Я не замечаю прохлады предрассветных часов. Я загипнотизирован огнями бесшумных кораблей, проплывающих под мостом. Я смотрю, как небо медленно розовеет, и в этом я нахожу свою, особенную магию. Я знаю, что, какой век бы не застал Бруклин, в пять утра люди начнут просыпаться и тихо выбираться на улицу, спеша на свою работу. Бруклин — особая часть Нью-Йорка, обладающая своим ритмом, своим характером и своими традициями. Я ничего не знаю о Квинсе или Манхэттене, но я верю, что если я сердцем прикипел к Бруклину, то я уже часть Нью-Йорка. — Холодно. Я не оборачиваюсь. Мне не холодно, я, по большей части, горю огнем практически двадцать четыре часа в сутки. Однажды Беннер сказал мне, что чем старше я буду, тем медленнее будет мой метаболизм, и я, наконец, остыну. Я не знаю, что такое холод, я забыл о нем. — Может быть, — соглашаюсь я. Поручень под моими руками металлический, наверное, должен быть холодным. Наконец я смотрю на Баки — в его взгляде я читаю то же, что сейчас расцветает в моем сердце. Радость снова быть дома. Мы ехали сюда в полном молчании, так что это, вероятно, первые слова, что мы вообще сказали друг другу после той ночи. Он хотел снова заморозить себя, я сказал, что, пока я жив, я не могу снова его потерять. Или вместе, или никак, поставил я условие. Он возражал, что я нужен миру. Я сказал, что мир без него мне не нужен. После этого он не возражал больше против моей идеи вернуться сюда, но и не разговаривал со мной. Я тоже молчал, решив, что мне есть, о чем подумать. Но сейчас, в этот момент, здесь, в месте, который я с натяжкой могу назвать своим домом, я понимаю, что поступил правильно. Может быть, я слеп и не понимаю опасности Баки, но я решил, что заслужил возможность быть эгоистичным. Дом без Баки не дом для меня. Бруклин без него — абсолютно бессмысленное и безликое место. Пусть он смотрит на дома под нами с недоверием, а на залив и Манхэттен — с осторожным изумлением, я верю, что в один день он снова станет прежним. Я поймал знакомую мне улыбку уже несколько раз, и я готов душу вынуть, лишь бы увидеть ее снова. Я готов стать настолько обычным, насколько это возможно, утонуть в рутине обычной жизни и утянуть его за собой, чтобы навсегда похоронить там Зимнего солдата и оживить Баки. Моего Баки. Я не знаю, как преодолеть ту пропасть, что есть между нами. Я буквально ощущаю невесомый и шаткий мостик моего признания, но я могу сломать это все в любую секунду. Я не знаю, смогу ли потерять его в который раз. Увидев его снова, я наплевал на все, во что научился верить в этой жизни. Я сделал его своей целью, я поверил в него так, словно без него мой мир кончится. Я и сейчас верю, что в моих силах снова сделать его тем, от кого я так зависел в далеком детстве. В моих силах возродить внутри него Баки, единственного человека, которого я считаю своей семьей. Даже когда у меня не было ничего: ни тела, ни способностей, ни сил, ни воли — у меня все равно был Баки. Я хочу слишком многого, может быть, но я готов отдать все, что делает меня Капитаном Америкой, если это вернет мне его. Я обманываю себя, я ничего не знаю об этом чертовом мире, я ищу крохи знакомого мне времени и пытаюсь воодушевляться ими, но я пришелец без дома, пришелец, который до сих пор не понимает, что такое интернет, что делать с айфоном и как работает телевизор. Я в панике в этом мире, и стоит мне хоть на секунду потерять контроль, как он настигнет меня и разобьет в мелкие беспомощные осколки человека, которым я когда-то был. Я терял себя. Пока не обрел призрачную надежду вернуть Баки. Я словно на мизерном островке посреди конца света, держусь за него всем, чем только я могу, и верю, что это поможет мне выжить. Нам выжить. — Уже поздно, — говорю я. Наши фразы неловкие, и это неудивительно. Его лицо знакомо мне до боли, но между нами огромная история длиной в несколько жизней, которую мы еще не способны поведать друг другу. — Я не могу спать, — признается он. — Не могу закрыть глаза. Я опасен. Здесь столько людей. — Я буду рядом, — обещаю я, но он не верит мне. И тогда я подхожу к нему. Между нами стена в несколько десятков лет, но, если я нужен ему, я ее пробью ценой себя, если это будет нужно. — Пойдем. — Я не осмеливаюсь трогать его, как и он не рискует приближаться ко мне. Мы спускаемся в снятую мной квартиру, и ее скудное старое убранство почти праздник для меня. Я рад, что здесь нет телевизора. Здесь все морально устарело. Как и я. И квартире, и мне, невысокая цена в этом мире. Здесь старая скрипучая кровать с пружинным матрасом, который никто в этом мире терпеть уже не может, в отличие от меня. Старый поблекший диван, стол, пара стульев, старенькая кухня и большой шкаф. Больше ничего, но я ни в чем и не нуждаюсь. Он идет за мной к кровати и послушно ложится, но его глаза отказываются закрываться. Он устал, устал смертельно, и мне больно видеть его таким. Я должен рискнуть, чтобы помочь ему. Я протягиваю ему руку, и он принимает ее. Его здоровая рука, вероятно, холодная, но я не чувствую этого. Я веду его к дивану в странном, неловком молчании, и ощущаю его и себя какими-то безвольными куклами, которые не могут ничего чувствовать. Я сажусь, и он садится рядом. Я не знаю, что будет. Я тяну его на себя, и он напрягается. Я кладу его голову к себе на колени, и он недоверчиво смотрит на меня. Я обещал, что буду рядом, а значит, что просижу так столько, сколько будет нужно, лишь бы он поспал. Он напряжен настолько, что я чувствую это, наверное, даже бедрами. Мне нечего терять перед ним, и я с осторожностью касаюсь его волос. — Пока я рядом, никто не пострадает, — обещаю я и буквально слышу его тихий вздох. Мои пальцы перебирают его волосы. Он смотрит на меня еще мгновение с чем-то, похожим на благодарность, после чего отключается. Я не могу перестать гладить его по голове, не могу отнять руки от его волос, потому что мне кажется, что до тех пор, пока я касаюсь его, он точно не исчезнет. Я умею ждать. Никто из Мстителей не в состоянии просто сидеть и думать, кроме, может быть, Старка, но его мозг устроен иначе. Они хватаются за мобильники, тянутся к пульту, сразу хотят в туалет — они не способны ждать, даже если это их задание. Я умею уходить в свои мысли. Я умею просто сидеть и позволять себе существовать не в своем теле, но в своем сознании. Я из того времени, когда люди не знали ни единого убийцы времени. Я ощущаю себя как на острове, полном дикарей. Для людей, наверное, дикарь я, но мне все кажется иным, я разговариваю на другом языке, я воспитан иначе, у меня иные ценности. Я ископаемое для них, реликт, и мне этого не понять. Я считаю их шумными, дерзкими, слегка пошлыми. Они потеряли цену друг другу. Они не представляют важность и уникальность человеческих отношений. Они не знают дружбы. А я не знаю любви. Я, вероятно, сижу уже не первый час. Я слежу за его дыханием и его лицом, но он как будто в коме. Ни единого движения глаз, и лишь тихое дыхание как свидетельство его жизни. Мне нравится касаться его волос, они для меня сюрприз, скорее всего, приятный. Ему идет иметь их. Ему всегда и все идет. Я восхищался им. Я хотел подражать ему. Я был слаб, а он был моим источником великодушной силы. Впрочем, ничего не изменилось, я опять слаб, а он силен, даже слишком. И он нужен мне больше, чем весь остальной мир. Он подобен дорогой сердцу игрушке из детства, которую изрядно потрепали, и я готов проводить дни и ночи, чтобы восстановить ее. Но в то же время я понимаю, что он не игрушка. Я хочу снова дать ему ощущение обычного человека, но пока не знаю, как. Я хочу, чтобы он снова улыбался. Его лицо изменилось, это так, и он отныне выглядит старше меня, что неудивительно, но я ничего не знаю о том, что теперь может его тело. Я старею медленно, просто мучительно медленно, а как с этим у Баки? Я зачем-то касаюсь его скулы. Я так соскучился по нему. Когда я увидел, как он падает в пропасть, мое сердце упало вместе с ним. Я воспринимал этот мир скептически, не доверяя ему, не пуская в ту дыру, что осталась вместо моего сердца. И теперь, с Баки на руках, я словно возрождаю его заново, словно дыра затягивается с каждой секундой, пока он рядом. Я не знаю, различаю ли я Зимнего Солдата и Баки, не знаю, смогу ли в действительности его удержать, но я точно понимаю, что все внутри меня против того, чтобы он снова исчез из моей жизни. Я могу потерять свой чертов щит — что я, кстати, и сделал, — но не могу отдать его. Могу отдать руку или ногу, но не его. Не снова. Хватит. Я прихожу в себя из глубины своего сознания, когда понимаю, что он просыпается. Я смотрю в его темные глаза, и на мгновение я не уверен, кто передо мной. Он перевернулся на бок, и его волосы упали во сне ему на лицо. Я убираю их в сторону — я привык касаться его волос, но вот он воспринимает это едва ли не как угрозу жизни. Он моментально садится и поворачивается ко мне лицом. Мне так больно видеть его страх и его напряжение. Я хочу, чтобы он доверял мне. — Который час? — хрипло спрашивает он. Не знаю, понимаю я. Оказывается, семь вечера. Я просидел с ним на коленях более двенадцати часов. Он, видимо, осознает то же. Я не чувствую себя ненормальным — я вижу, что сон пошел ему на пользу. Он морщится, и я вижу, что повязка на его руке снова в крови. Его регенерация не такая быстрая, как моя. Я встаю за сумкой, в которую предусмотрительно собрал мини-аптечку. Он допускает меня до своей руки. Я не знаю, каким он воспринимает меня. Я на минном поле, где цена выше, чем просто жизнь. — Ты просидел со мной двенадцать часов? — уточняет он, когда я, наконец, отпускаю его руку. Я киваю, потому что сказать мне нечего. Я могу и больше, если честно. Мое тело очень специфично существует, я нуждаюсь в чем-то только тогда, когда вспоминаю об этом. О еде, например. Я думаю, что ему нужно поесть. — Стоит купить еды, — предлагаю я, и он снова напрягается. Конечно, нужно скрыть свои лица, особенно мое, скрыть его руку, но нужно привыкать к обычным вещам. Я готовлю аргументы, чтобы убеждать его, но он вдруг кивает. Мы переодеваемся, и я мельком смотрю на него. Все его тело покрыто шрамами. Чем больше я обнаруживаю их на нем, тем больше ощущаю, что они словно появляются на мне. Я хочу перенести всю его боль за него. Он не заслужил ее. Он надевает темную толстовку поверх футболки и прячет руку в карман на животе. Его волосы в абсолютном беспорядке, и я думаю о том, что так его еще можно узнать. Я не знаю, валяется ли в сумке забытая Наташей резинка, но проверяю. Осталась, слава богу, черная. Я подхожу к нему, и он на мгновение оценивает меня, как противника, но все же допускает меня. Я читаю разрешение по языку его тела. Он садится на диван, а я обхожу его со спины. Я снова касаюсь его волос, чтобы собрать их в короткий хвост. Я провожу по ним руками несколько раз, упорядочивая их, и понимаю, что он еще больше запрокидывает голову, словно ему нравится то, что я делаю. На всякий случай я еще раз приглаживаю их и ощущаю, как он начинает чуть больше доверять мне. Мне интересно, какое впечатление мы производим со стороны. Я прячу лицо под капюшоном, а он — руку в кармане. Мы идем, словно не знаем друг друга. Я не хочу так. Мне хватает мира против меня. Я беру его за руку. Раньше это было бы небезопасно, особенно в Бруклине, но сейчас, не считая нашей силы, в этом мире не так осуждается связь между мужчинами. Я не отрицаю, что связан с ним, но не во всех привычных остальным людям смыслах. Он хочет отнять руку и смотрит из-под капюшона неуверенно, словно не считает это необходимым. Я считаю. Я ощущаю, что это правильно. Мы идем по полупустым улицам, только начиная встречать поток людей с работы. Они усталые, часть чем-то довольна, часть нет, но всем плевать на нас, двух мужчин, идущих за руку. И это неплохо. Я не знаю, где магазин. Я просто иду к дороге побольше и не ошибаюсь, увидев его там. Я не хочу брать ничего готового, у нас нет микроволновки и вряд ли работает плита, но я надеюсь, что помню, как готовить. Мы идем по рядам невероятного изобилия продуктов, и мне все еще странно видеть все это. Продукты портятся, если их не покупают, и их выкидывают тоннами. Это невероятное зверство. Наши годы не были голодными, разве что самое раннее детство, которое я не помню, которое попало на кризис тридцатых, но и подобного разнообразия, конечно, не было. Я не знаю половины этих продуктов. Я беру самое простое, а Баки тенью следует за мной. В этом есть нечто странное. Пару дней назад я едва не убил Старка. Чтобы ходить сейчас с Баки по магазину и покупать еду на ужин. Мы словно актеры или агенты под прикрытием, и наше предназначение не отпускает меня. Но мне плевать. Я хочу, чтобы ужин с ним был обычным делом. Я замечаю, что Баки отстал от меня. В его руках сливы, и это вызывает у меня улыбку. Это как музыка Бэнни Гудмана, как черно-белое кино, как голос Трумана по радио — свидетельство того, что наше время еще живет в нас самих. Он неуверенно держит их в руках, и я покупаю их за него. Я разобрался в этой системе весов и наклеек не без помощи Наташи. Он держит этот пакет в руках, как самое ценное. Я испытываю странное ноющее чувство внутри, вроде… Как если бы я готов был дать ему что угодно, а он просит только сливы. Словно отказывающийся от еды попросил бульон. Я рад этому. Мы оба смотрим на батончики Херши. Оба тянем к ним руки, рефлекторно, непреднамеренно, и сталкиваемся ими над тем, что с арахисом. Я беру два и боковым зрением вижу, как он улыбается. Он явно не осознает этого, но внутри меня взрывается вулкан. Я почти счастлив видеть его таким. Он касается моего локтя и показывает на «Лаки страйк». Мне кажется, что еще не все потеряно. Мы выходим из магазина с пакетами в руках. Я не курю и не умею этого делать, но смотрю, как курит Баки. Он и раньше курил, но я не осознавал, что буду снова хотеть видеть его с сигаретой. Он курит, отвернувшись от меня, ведь когда-то я был астматиком. Я вдруг осознаю, что хочу попробовать. На данный момент я и Баки за гранью всех правил, почему нет? Я забираю сигарету из его руки, я даже не знаю, как у него получается держать ее так… непринужденно. Я не знаю, что с ней делать, но затягиваюсь и тут же кашляю. Тошнота подкатывает к горлу, а на глазах выступают слезы. Я словно снова в приступе астмы. Я прихожу в себя, и вижу, что он смеется надо мной. Я готов повторить это еще раз, если он будет смеяться вот так. Мне кажется, ему уже легче. Я мельком поглядываю на него в процессе готовки. Он листает какую-то оставленную хозяевами книгу. Я вижу, что он почти не использует свою металлическую руку, хотя я в курсе, что она может работать даже лучше моей. Он стесняется ее. Мы ходим друг вокруг друга, почти не разговаривая, и мне уже с трудом верится, что можно вернуть нас из прошлого. Я занят отчаянием и самокопанием, нарезая салат. Я не смотрю на то, что делаю, я пытаюсь спорить сам с собой и вдруг ощущаю, как рука Баки ложится на мое плечо. Я вздрагиваю и предсказуемо проезжаю ножом по пальцу. Это противно, больно и слишком кроваво. Я с досадой смотрю на разделочную доску, которую заливаю кровью. А ведь я недаром собрал аптечку, вот как знал. Я с досадой кладу нож и поворачиваюсь, обнаруживая Баки возле моей сумки. Он помогает мне бинтовать чертов палец, не смотря на меня. Он что, подумал, что я боюсь его металлической руки и потому так вздрогнул? — Баки, — зову я его, и он все же поднимает голову. Мне снова больно, на этот раз оттого, что он послушен. Он не просто идеальный солдат — он раб, который не помнит иной жизни. Мне так больно, что я не в силах смотреть на него и не иметь возможности ничего сделать. Палец болезненно пульсирует. — Да? — просто отзывается он. Я беру его за руку. Металлическую. Это странное ощущение, но его пальцы послушно сгибаются. Я не знаю, что ему сказать. Для меня его рука ничего не значит, она отлично сделана и даже лучше обычной, но мне кажется, что каждый раз, когда он смотрит на нее, он думает о себе иначе. Как о Зимнем солдате. С этим я хочу бороться, но как, черт возьми, как? Даже ужин проходит в полном молчании. Он ест без аппетита, и его теряю я, хотя объективно я не так плохо готовлю. Каждый из нас в своих мыслях, от которых нам нужно бежать. Я беру в руки смартфон и пытаюсь припомнить, чему меня учил Старк. Я потратил сутки на то, чтобы учиться искать и покупать музыку, а затем искать ее в телефоне. На этот раз я нахожу то, что мне надо, за три минуты. Оркестр Гленна Миллера играет специально для нас. Это музыка нашего взросления, музыка прошлого, которое устарело, как и мы. Мне кажется, музыка помогает. Помогает нам обоим. Мы доедаем одновременно, но никакой радости от еды нет. Над нами зависла скала безысходности, и кому-то из нас нужно верить изо всех сил, что ее можно разбить. Я вспоминаю, как много десятков лет назад я признался, что не умею танцевать, и что не могу идти на вечеринку. Он сказал мне, что я безнадежен, но все же предложил мне руку. Он танцевал со мной, и этот момент я бережно храню в своих воспоминаниях, не считая нужным его оценивать. Я помню его до каждого движения, каждой секунды между нами. Я никогда не был более близок ни с кем, кроме как с ним. И это «близок» невозможно описать, не опошлив. Я предлагаю ему руку. Он смотрит на меня с мимолетным удивлением. Я жду, пока он вспомнит, и он действительно с трудом достает это из своей памяти. Он снова улыбается, и я горд собой. Я узнаю его улыбку. Я позволяю ему вести, хотя давно не щуплый больной парнишка и одного с ним роста, но это важно для того, чтобы вспомнить тот вечер. Тогда я стеснялся своей неуклюжести и никак не мог поверить, что мне нужно просто следовать за ним. Сейчас я научился танцевать, но я верю, что сами движения позволяют ему возродить прошлое в своей голове. Из его хвоста высвобождается несколько прядей, и я до безумия хочу убрать их. Он смотрит куда-то в район моей груди, а я — на него. В этой квартире почти нет места, но нам оно и не нужно. Я чувствую его лучше, чем чувствовал Наташу, чем Пегги, когда они учили меня танцевать, каждая в своем времени. С ним все иначе. Я ощущаю, что он часть моей души, но между нами все еще неведомая стена того, что случилось с ним. Я хочу, чтобы он доверял мне, хочу, чтобы рассказал все, что случилось с ним. — Кому-то удалось научить тебя, Стив. Мне хочется кричать, потому что тон его голоса и мое имя, произнесенное им, значат для меня победу. Я в восторге. Но его возрождение кратковременно, и он снова закрывается в себе, отпуская меня. Мне хочется его трясти, но я вынужден напомнить себе: лишь время ему поможет. Я и время. Я вижу, что он не знает, куда себя деть. Я разрываюсь между желанием коснуться его и необходимостью делать все в свое время. Я не знаю, что будет, если сразу вывалить на него всю особенность наших отношений. Я мою посуду и повторяю себе, что все получится. Я вижу, как сквозь эту защиту проглядывает мой Баки. Я смогу его пробить. Но сколько мне еще ждать? Я вытираю руки полотенцем. Я идиот. Я не могу. Он сидит спиной ко мне, в одной футболке, и ничего не делает. Он словно отключен от реальности, как робот. Я хочу сделать что угодно, чтобы разбудить его. Я кладу руки ему на плечи, в мгновение срабатывают рефлексы, но он все же расслабляется, повторяя себе, что это всего лишь я. Я массирую его плечи и мягко скольжу руками по его рукам, даже металлической. Плевать, какая она. Он остается недвижим, но минутой спустя он все же запрокидывает голову на спинку дивана, смотря на меня снизу вверх. Его взгляд задумчив. — Расскажи мне все, Стив, — просит он. — С того момента, как я... — Он мнется. Я воодушевлен. Если он просит меня, значит, однажды я смогу попросить его о том же. Но внезапно я осознаю, что не могу начать, что мне стыдно, что я вообще посмел жить после того, как Баки упал в пропасть. Я хочу сказать ему, что часть меня умерла в тот день вместе с ним, но я не знаю, звучит ли это глупо или нет. Я не могу найти подходящего слова, а он ждет. Мне нужно сесть. Я сажусь рядом с ним. Все между нами неловко, с множеством сомнений и вопросов, каждое движение вычурно, как не наше. Я боюсь даже пошевелиться, но его руки все же заставляют меня лечь к нему на колени. Он мрачен, как и всегда, но смотрит все же неуверенно. Я устраиваю голову поудобнее, смотря на столик перед собой. Так легче. И я рассказываю. С каждым словом мне все легче и легче, и я честен. Я говорю все, что испытывал. Все, что перенес. Я признаюсь ему во всем. В потере себя. Мне было волнительно говорить это, словно я признавался в любви, но нет ни единого чувства, которое бы объяснило мою болезненную зависимость от Баки. Очевидно, что-то во мне меняется после моего признания. Я вдруг понимаю, что его правая рука ложится на мою голову и аккуратно перебирает мои волосы. Я готов умереть на месте. Он копирует все, на что решаюсь я. Я плыву в сладком головокружении, мои глаза автоматически закрываются, а тело отделяется от сознания. Я пытаюсь говорить, но слова ускользают из моего сознания. Я не помню, чтобы мне было когда-нибудь так хорошо. Я прошу его лишь об одном. Использовать вторую руку. Ощущения, конечно, не те. Но волна мурашек все равно проходит по всему телу, еще одна, еще… Я плохо соображаю, я вижу яркие картинки перед глазами, а слова плывут в голове, складываясь в смешную абру-кадабру. Я настолько расслаблен, что от сна меня отделяет лишь шаг. Я безволен, и мое тело словно не мое. Я запоздало понимаю, что моя голова опускается на диван, а затем сам я куда-то поднимаюсь. Я нахожусь на последних секундах реальности, когда прошу: — Останься, Баки. Я не помню ничего до середины ночи. Я просыпаюсь от крика и удара под ребро. Я быстрее двигаюсь, чем соображаю, и я уже на нем, прижимая его всем своим весом в постели. Он вырывается, и я прилагаю все усилия, чтобы удержать его. Я зову его по имени снова и снова, но все безрезультатно. Он крутит головой, и его волосы разметаны по подушке. Я так хочу остановить это. Я беру его лицо в свои ладони, рискуя каждую секунду улететь в стену. Я зову его и зову, но он не слышит. Я не могу выносить его крик, полный невыносимой боли. Я прислоняюсь лбом к его мокрому лбу и прошу: — Баки, проснись, это я, Стив. Он не сразу успокаивается. Я держу его так, а его руки до боли сжимают мои. Я говорю и говорю, о том, что он в безопасности, о том, что не позволю никому даже коснуться его, я обещаю, что не позволю ему снова никого убить, я обещаю ему быть рядом. Слова выливаются из меня сами по себе, и я ничего не в состоянии скрыть. Мне плохо, потому что плохо ему. Я буквально ощущаю в себе нечеловеческую боль, что он перенес. Он наконец открывает глаза и часто дышит. Я смотрю прямо на него, желая обернуться вокруг него теплым одеялом и избавить его от всех этих воспоминаний. Я вижу, как блестят его глаза. Я никогда в жизни бы не смог представить себе слезы на его щеках. Он смотрит на меня огромными глазами. — Я не хочу жить, — произносит он дикие для меня слова. Во мне что-то снова ломается. Я не знаю, что должен ему сказать. Я вытираю большим пальцем слезы с его щеки. Я ничего не могу ему сказать. Он отворачивается от меня, а я бессилен. Он сам вытирает лицо и мокрый лоб, переворачиваясь на бок. Я остаюсь словно лишний, сгорая невыносимым желанием ему помочь. Я кладу руку на его плечо, не надеясь, что он поддастся. Однако он послушно переворачивается, и я прижимаю его голову к своей груди, желая спрятать его в себе. Меня окружает запах его волос. Я не знаю, как он пронес настолько знакомый мне запах сквозь время, но я дышу им так старательно, что рискую заработать гипервентиляцию. Он не вырывается, лишь молча и послушно лежит в моих руках. Я держу его и хочу снова говорить те же вещи, что и пять минут назад, но уже не могу. Словно когда он в сознании, я боюсь их произносить. Я мучаюсь нерешительностью, а затем замечаю, что он спит. Я обнимаю его еще крепче. Я готов сделать все, что пообещал. Лишь бы это помогло.