Когда кончится мир

Тень от дерева переменчива. Ветер мешает жаре пытать нас, а морской воздух дает дышать полной грудью. Я нашел это место еще много лет назад, и вот оно, укромный закуток набережной, где есть лишь каменный выступ и весь этот волшебный вид на пролив и Манхэттен. Я прислоняюсь к каменной стене и смотрю, как небоскребы теряются в утренней дымке. В моих руках бумажный стакан с кофе, пахнущим так приятно пряно, что я уже хочу сделать первый глоток. Темно-синяя вода волнуется прямо передо мной и на километры дальше. Я вижу, как блестят автомобили в пробке на Бруклинском мосту, как серебрится залив, как поблескивает корпус самолета высоко в небе. Здесь почти не слышны звуки Бруклина, только слабые голоса проходящих мимо машин. Я наконец делаю первый глоток, и этот глоток кофе напоминает мне пряник. Он горит приятным огнем внутри меня, и я верю, что живее уже не стану. Я смотрю на Баки. Он держит в руках свой стакан, но смотрит на воду. Он не смог сказать мне, что хочет, и я купил ему то же, что и себе. Мы не говорили о его кошмарах, да и вообще мало разговаривали. Я просто предложил пойти сюда, а он пожал плечами. Мы связаны оковами времени, своих обязанностей, своих сил. Как же я устал от этого всего. Мне хочется совершить что-то действительно странное, вне правил, вне понимания. Я стягиваю футболку быстрее, чем успеваю подумать. Я ныряю в воду Гудзона, не беспокоясь о том, насколько она масляная. Да нет, не грязнее, чем во времена моего детства. На секунду вода скрывает звуки, а затем они оглушают меня снова, когда я выныриваю. Я разворачиваюсь и улыбаюсь против воли — для себя я совершил что-то ненормальное. Я смотрю на Баки, и его холодное изумление сменяется улыбкой. Мне не нужно его просить. Он ныряет рядом со мной, и я смеюсь в голос, потому что мы, ненормальные, ищем ненормальные пути вернуться в нормальность. Вода холодная и стекает с моих волос, я ложусь на спину и смотрю в небо. Оно прекрасно и далеко. Я смотрю, как Баки плывет. Его размах поражает, скорость недоступна мне. Я вижу лишь напряженные мышцы его руки и спины. Я нахожу его совершенным, как и раньше. Мне и сейчас недоступна его сила. Все, что есть в его теле, — его собственное, лишь слегка усиленное. Все, что есть во мне, создано искусственно. Это тело ни на каплю не мое. И я завидую ему. Отчасти. Он возвращается ко мне, и его лицо открыто из-за убранных назад мокрых волос. Насколько оно знакомо мне, до последней черты. Я смотрю на него, наверное, с восхищением, а он… как будто мой Баки. Я боюсь спугнуть его. Мы выбираемся на наш закуток, где я снова прислоняюсь к стене. — Раньше тебя было не заставить плавать, — говорит вдруг Баки. Я смотрю на него и считаю секунды. Мое сердце заходится в быстром ритме. Я так счастлив, что хочу задушить его, но напоминаю себе, что и это тоже временно. — Стыдно было снимать футболку, — признаюсь я. Я умел плавать и раньше, просто я был стремным. Я и остался стремным, в душе. Он усмехается чертовски знакомым мне образом и смотрит на меня так, словно всегда знал. Мой желудок делает сальто, не иначе. Я так зависим от него. Существуют ли клиники по избавлению от зависимости от лучшего друга? Я болен им. Хорошо, что я достаточно смел, чтобы это признать. Кофе согревает после этого странного заплыва. Я смакую вкус на языке и смотрю на Баки. Он сидит спиной ко мне, и я считаю его шрамы. Я хочу вылечить каждый из них. — Это все не имеет смысла, — произносит он, поворачиваясь ко мне. — Ты нужен людям, я — нет. Нельзя сделать вид, что мы такие же, как и они. — Он показывает своей металлической рукой на мост. Она снова делает его мрачным. — Мне плевать, кому я нужен, если это не ты, — отвечаю я прямо. В этот момент я настолько живой, насколько это вообще возможно. Я не понимаю, почему он не чувствует того же. Вода, воздух, солнце, утро, кофе, Баки — я почти счастлив. — Я не тот, кого ты видишь во мне, — отрезает он твердо и снова отворачивается от меня. — Я сделаю все, чтобы вытащить его. Я абсолютно честен. Он пожимает плечами. Он считает, что это невозможно. Я не имею на это права. Да, я никогда больше не увижу его беспечным, веселым, снисходительным ко мне и окружающим. Но я вижу его улыбку, я знаю, что еще жив его смех. Я верю, что это возможно. Не сейчас. Не завтра. Но хотя бы когда-нибудь. Мой мобильник начинает звонить. Я вижу имя Старка. Я должен идти, должен, но не пойду. Хватит. Я отдал этому миру больше, чем получил от него. Я выкидываю мобильник в воду. — Пойдем домой, — прошу я его. Баки кивает. Улицы Бруклина кажутся похожими. Но я знаю их в достаточной мере, чтобы сказать, чем они отличаются. Мы идем уже, должно быть, полчаса, когда я вдруг понимаю, почему мне так знакомо это место. Я поворачиваю в переулок и дохожу до тупика. Я так ярко вижу в своих воспоминаниях тот день, что мне кажется, что я должен, просто обязан увидеть своего Баки. Я оборачиваюсь. Он оглядывается вокруг. Опускает голову. И улыбается. — Как же мне теперь стать героем, если тебя не нужно защищать? — спрашивает он меня тихо. Я подхожу к нему. В этом месте он просто обязан быть собой. Я всегда был благодарен ему за спасение, потому что не убегать и терпеть боль — разные понятия. — Нужно, — говорю я. — От кого? — Он разводит руками, усмехаясь. Я узнаю его. Я словно заколдован прошлым и настоящим, я не могу отвести от него взгляда, не могу скрыть правды. — От чего, — поправляю его я. Он поднимает бровь. — От потери тебя. Мне кажется, мое желание высказать все портит. Но нет, он едва заметно улыбается и отворачивается, и я точно знаю, как выглядит смущение и недоверие Баки, чтобы утверждать, что я видел именно это. В этом переулке словно не было этих лет, и лишь мы — свидетельство того, что минуло почти семьдесят лет. Как я хочу стереть их, уничтожить. Я посмотрел на эту жизнь не со стороны неудачника, а со стороны героя, и в конечном итоге они слишком похожи, чтобы я жертвовал чем-то ради своей роли. Я хочу быть снова неудачником, но неудачником счастливым. Не одиноким. — Стив, — зовет он меня по имени, и я возвращаюсь в реальность. Мне кажется, что его взгляд стал мягче. Я так чертовски хочу снова иметь близкого мне человека. Мне кажется, что в эту секунду я так близок к нему, как никогда. Я подхожу к нему, и внутри я все тот же тощий слабак, который восхищается им. Тот забитый мальчик живет во мне и требует Баки себе. Я не могу сказать ему нет, ведь этот мальчик — и есть я. И все так трудно, так невозможно. Я не верю своим глазам, но он берет меня за руку. — Как насчет бара? — приходит мне в голову дурная мысль. Он склонен ответить отрицательно, но вместо этого едва заметно кивает. Мы возвращаемся домой все в той же тишине. Я так хочу знать, о чем он думает. Я переодеваюсь, а он сидит на диване, снова смотря в пространство. Как же мне хочется растормошить его, заставить его очнуться. Я хочу проверить повязку на его руке. Он не сопротивляется и снимает кофту, оставаясь в майке. Я разбинтовываю руку и думаю почему-то о том трепете, что испытал, увидев его в форме много лет назад. Словно две самые потрясающие в жизни вещи наконец сошлись воедино, и это выше моих сил — просто смотреть на Баки в форме. Но я испытываю тот же трепет и сейчас. И я не знаю, в чем его причина. Его рана затягивается быстрее, чем у обычного человека. Ее можно теперь просто заклеить широким пластырем, что я и делаю. Я провожу по его руке, разглаживая пластырь. Он едва заметно подается вперед, и я инстинктивно провожу еще раз. Он отворачивается, и я отпускаю его. Я почему-то быстро устаю. Темп жизни в роли агента Щита все же сказался на мне, и обычная человеческая усталость нагоняет меня. Я устало сажусь на кровать, а затем падаю на спину. Кто я сейчас? Кем я хочу быть? Мне никак не ответить на эти вопросы. Я лежу и изучаю потолок, слушая, как на улице гудят автомобили, кричат люди, звонят телефоны и шумит музыка. Жизнь всегда проходила мимо меня, будь я просто Стивом Роджерсом или даже Капитаном Америка, и я никогда не стану в ней своим. Я априори не такой. Впрочем, это позволяет мне не думать, будто бы я болен, испытывая такую привязанность к Баки. Условия наших жизней экстраординарны, и никто не вправе судить нас, не пережив того же. Мне так плевать на окружающих, на всех, кого я считал новыми друзьями, ведь меня с ними ничего не связывает. Я не скучаю ни по кому из них. Все место внутри меня занято Баки. Я слышу, как он встает и идет к кровати. Я против воли задерживаю дыхание. Я как будто боюсь его спугнуть. Он садится на край кровати, после чего ложится рядом со мной. Я снова слышу запах его волос. У меня ощущение, что я должен буквально быть спаян с ним, чтобы ощущать себя дома. Мы даже не касаемся друг друга, но восторг внутри меня растет просто от осознания того факта, что он пришел ко мне. Я хочу показать, что я не против. Я сжимаю его руку. Он сжимает мою в ответ. Так почти идеально. — Я не знаю, как на меня действует алкоголь, — вдруг произносит он. Я нахожусь в странной дреме, а потому не сразу понимаю, о чем он. Я смотрю сверху вниз на его макушку и на его плечи. Я тоже не знаю. — Узнаем, — отвечаю я просто. Его устраивает этот ответ, и он склоняет голову набок. Мне хочется коснуться его, но я не знаю, можно ли. Я вдруг вспоминаю, как легко мне было трогать его, будучи мелким и невзрачным парнишкой. Я всегда идеализировал его, будучи хуже него во всем. Я и сейчас идеализирую его. Я чуть сползаю по кровати, оказываясь с ним лицом к лицу. Мы смотрим друг на друга, и мне хочется отвести взгляд, потому что я всегда был для него открытой книгой. Мне есть, что скрыть от него. Мне есть, что скрыть от себя. — У тебя смешные уши, — заявляет он вдруг мне, и я смеюсь. — Нет, серьезно, могли бы тебе и уши поправить. — Как мне жить теперь, зная, что у меня смешные уши? — спрашиваю я сквозь смех. Он улыбается и переводит взгляд на потолок. В его улыбке столько тепла, что меня снова разрывает изнутри. Я ничего не могу с этим поделать и склоняю голову к его плечу. Я иду по опасному пути, но цена моего успеха так высока, что я даже думать не могу о ней, насколько кружится моя голова. Я даже не чувствую, насколько холоден металл его руки. Он вдруг привлекает меня к себе, и я оказываюсь у него под боком, словно я снова щуплый подросток, который легко может поместиться так. Мне тепло от него, почти жарко, но я не собираюсь никуда отодвигаться. Я кладу голову на его плечо, бессовестно разглядывая его лицо. Он закрывает глаза, и я могу жадно смотреть на него, сколько влезет. Я всегда… Всегда был слаб по отношению к нему. Плевать, насколько он особенный сейчас, он и тогда был особенным для меня. Я дышу его запахом и прижимаюсь носом к его коже. Я болен, я действительно болен, если каждая секунда вот так плавит меня, словно я сделан из масла. Он вдруг поворачивает голову ко мне, и я ошарашен этой близостью. Его темные глаза прямо перед моими. Я теряю логику происходящего. Я начинаю думать, что это его Солдат смотрит на меня. Но нет. — Мне нравятся твои уши, — заключает он, после чего переворачивается ко мне спиной. Я смущен, я буквально сбит с ритма сердца, но больше всего меня бесит ощущение потери. Я тут же придвигаюсь к его спине, и лежать так просто восхитительно. Уши мои ему нравятся. Надо же. Уши. Мне все в нем нравится. Мне стыдно от этой мысли. Мне стыдно, что так хорошо обнимать его со спины. Я устраиваю руки на его животе, словно преступник, который уже слышит вой полицейских сирен. Я иду по минному полю за отличной земляникой. Наконец я могу дышать спокойно — мне можно. Я обнимаю его осторожно и невесомо, но в душе я готов задушить его и впихнуть каким-нибудь образом в себя, настолько он нужен мне. Я слышу, как меняется его дыхание: он спит. Сирены проносятся мимо, я волен совершать противоправные действия, сколько захочу. Я в том странном состоянии вседозволенности, когда и моя совесть, моя логика, и все честное во мне отключается. Я дикарь, ведомый инстинктами. Я скольжу рукой под его майку. Я ощущаю, насколько горячая его кожа. Я нахожу кончиками пальцев каждый его шрам. Адреналина во мне больше, чем необходимо, и я не могу нормально дышать. Это бессмысленно, но мне нравится держать руку так. Это отдает чем-то интимным. Почти так же близко, как я хочу. Я придвигаюсь еще ближе. Я наркоман, близкий к получению своей дозы. Мои бедра соприкасаются с его бедрами. Моя рука ложится плечом на его бок. Я прижимаюсь к его спине. Я утыкаюсь носом в его шею. Нет слов, чтобы выразить то, насколько мне хорошо. Опасно, на грани, но так хорошо. Дело не в тепле, не в ощущении чужого тела, дело в том, что это Баки. Мой Баки. Знакомый мне и любимый мною запах. Я шевелю носом и зарываюсь им в его волосы. Мне грозит смертная казнь, но это стоит того. Как же мне хорошо. Дрема накрывает меня прозрачным покрывалом, и я не замечаю, как соскальзываю в сон. Я ничего не могу поделать с рукой, и она живет своей жизнью, гладя его по животу. Я ощущаю каждую мышцу под кожей. Мне кажется, что если он проснется, то кончится мир. То я потеряю любой шанс на то, чтобы снова вернуть себе своего Баки. Я уговариваю себя отстраниться, но он словно магнит для меня. Я лишь еще ближе пододвигаюсь к нему. Ближе некуда. Я кладу вторую руку на его здоровую руку. Я не могу избавиться от ощущения, что теперь я целый. Теперь я живой. Я просыпаюсь уже один. Я слышу, как шумит вода в ванной. Я пугаюсь, что он ушел от меня, и бросаюсь в ванную. Я угадываю его силуэт за занавеской. С моей души падает камень. Как же я панически, до дрожи боюсь снова его потерять. Я выхожу из ванной, чувствуя себя подглядывающим извращенцем. Я делаю бутерброды больше для того, чтобы успокоиться. Он выходит из ванной в одних штанах, и я приклеиваюсь взглядом к нему. Я вспоминаю, как проводил рукой по его животу, и мне становится просто невыносимо жарко. Я поспешно отвожу от него взгляд. Я уверен, что я видел всех Мстителей в подобном состоянии, но ни один: ни Старк, ни Беннер, ни Хоукай, ни Сокол — не привлекали моего внимания. Чему я удивляюсь. Это же Баки. Даже если бы он был болезненно тощим, я бы все равно испытал это странное, криминальное желание коснуться его. Я кладу бутерброды на тарелку и завариваю чай. Я едва не подпрыгиваю, когда он склоняется к вазе и берет одну из помытых мною слив. Я веду себя, как никудышный шпион. Я так хочу отклониться назад. В моих мыслях лишь представление о его теле после горячего душа. Я ничего не соображаю. Я вдруг понимаю, что к моим губам поднесена половинка сливы без косточки. Я послушно открываю рот. Меня бьет странным, неэлектрическим током, когда пальцы Баки задевают мои губы. Я нахожусь в невероятном опьянении его присутствием, сумасшествии от испытанного днем рядом с ним и почти не управляю собой. Я жую эту сливу и поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он отправляет в рот свою половину. Мне плохо и одновременно хорошо от того, что он так близко. Он не делает ничего специально, но мой взгляд неотрывно следит за его губами. Я даже не понимаю вкуса этой сливы. — Отличные сливы, — замечает он и уходит одеваться, оставляя меня в страшном головокружении. Я ничего не понимаю в сливах, но верю ему. Мои губы горят в том месте, где случайно задели его пальцы. Я взмок всем чертовым телом. Я допускал, что так может быть. И я раньше испытывал нечто подобное, но сейчас все иначе. Сейчас я верю, что у меня есть шанс. Я ставлю на стол бутерброды, иду за чашками с чаем. Нас сопровождает оркестр Гленна Миллера, и мы слушаем про поезд в Чаттанугу. Я по-идиотски счастлив. Он ест быстрее меня и уходит на крышу, а я следую за ним с бутербродом в руках, не в силах отпустить его ни на секунду от себя. Он опирается о поручень, а я сажусь на шаткий стул возле него, представляя, насколько непрезентабельно жую. Крыша нагревается от солнечных лучей и отдает это тепло нам. Мне жарко, но меня спасает легкий ветер с залива. Солнце бликует от остальных крыш, и я щурюсь. Бутерброд отличный. Погода идеальная. Баки курит рядом со мной, и я наблюдаю за сигаретой в его пальцах. Я уверен, что никогда не считал это настолько… красивым действием. Он курит привычно, не задумываясь, а я забываю о вреде курения. Дым делает его еще более особенным, чем он есть. — Не то, — произносит он, выкидывая пачку прямо так, на улицу. — Подделка. — И я вижу, что он действительно расстроен этим. Я поспешно дожевываю бутерброд, потому что хочу сказать ему, что пачка могла быть и поддельной, и все, что угодно, но он вдруг склоняется ко мне и вытирает рукой мою измазанную в кетчупе щеку. Я так старался быстрее дожевать, что измазал ее и подбородок. Его пальцы проводят по моему подбородку, после чего он встает и облизывает их, смотря на другой берег Гудзона. Во мне что-то снова падает. Я не помню, как жевать и как глотать, я сижу как придурок, с полным ртом и не в состоянии дожевать, потому что эти его действия огнем взрывают низ моего живота. Он возвращается в квартиру, а я тут же вспоминаю, как жевать. Он сидит на диване, снова читая ту же книгу, что и вчера. Я боюсь даже приближаться к нему. Я какой-то псих, раз думаю о том, как хочу измазать в кетчупе пол-лица, чтобы увидеть это снова. Внутри меня все переворачивается, только я пытаюсь подумать о том, как он облизывает пальцы. Я грязный извращенец. Сумасшедший преступник. Аморальный тип. Сколько ни повторяю, а мне не стыдно. До самого бара мы снова молчим. Мы идем в первый попавшийся, и я с ужасом понимаю, что он со стриптизом. Но мы зашли, и уходить уже глупо, да и Баки выглядит так, словно его это не впечатляет. Мы забираемся в какой-то темный угол, подальше от всех этих танцев, но я все равно их вижу. И мне неловко. Я не понимаю этого. Даже если бы я… интересовался девушками, я воспитан иначе и считаю это недостойным. Я ощущаю, как краснею. Я утыкаюсь взглядом в стол и жалею, что мы вообще сюда пришли. Как же отвратительно быть в таком месте. Я хочу провалиться сквозь пол. Я вдруг понимаю, что Баки смотрит на меня. Он усмехается. — Тебя не пора тушить? — спрашивает он. Он думает, что меня эти танцы возбуждают. — Не кипятись, большинству это нравится, — добавляет он, и мне стыдно, потому что я забываю, как хорошо он знает меня. Конечно. Он прекрасно знает, что мне стыдно за них. Мы заказываем пиво, и его приносят сразу, в холодных высоких стаканах. Оно помогает мне слегка остыть и перестать так явно гореть щеками. Я даже слегка расслабляюсь. Ровно до того момента, пока одна из странствующих танцовщиц не появляется в поле моего зрения. Я могу смотреть ей только на лицо. Так себе лицо, под тонной косметики. Она явно хочет сесть ко мне на колени, и я паникую. Я в ужасе от одного прикосновения ее руки. Я смотрю с мольбой на Баки, и он, ухмыляясь, зовет ее к себе. Она пожимает плечами и устраивается на его коленях, изгибаясь так, как она считает наиболее привлекательным. Он нравится ей. Черт возьми, это не новость, но я хочу ее убить. Я ревную. Ревность сжигает меня изнутри, когда я вижу, что она трогает его. Я в бешенстве, я буквально едва сижу на месте. Гнев и ярость горят внутри меня сильнее, чем любой стыд. Он заставляет ее склониться к себе, и я одновременно в ярости и прикован взглядом к его напряженной шее. Я хочу ее убить, потому что хочу занять ее место. Не танцовщицы, но место на его коленях. Она смеется и уходит. — Что ты ей сказал? — спрашиваю я быстрее, чем успеваю подумать. — Правду, — коротко отвечает мне он, крутя бокал в руках. — Какую? — не отстаю я. — Что никто из нас в ней не заинтересован. — Он наконец переводит взгляд на меня. Я опускаю свой, чувствуя себя еще хуже. Я ненормален, я знаю, я примирился с этим не сразу, но я не делаю ничего сумасшедшего. Да, я зависим, да, от своего лучшего друга, да, я испытываю к нему больше, чем просто дружбу. Но я не урод. Почему же от его взгляда мне так больно? Я допиваю бокал в отвратительном настроении. Мне не нравится эта музыка, не нравятся эти люди. Я словно озлоблен. Я так хочу уйти отсюда, но это глупо — просидеть всего десять минут в баре. Пиво явно плохо усваивается во мне, и вместо легкого опьянения я ощущаю только головную боль. Я не могу смотреть на Баки, чувствуя себя попросту мутантом. Все мои дикие иллюзии и странные фантазии разбиваются о реальность: Баки всегда был популярен у девушек и всегда оказывал им внимание. С чего я решил, что все это может сделать его лояльным ко мне? Я такой идиот, наивный, оптимистичный, глупый Стив, который считает, что если он не может устроиться с миром, то сможет найти покой с Баки? К черту я ему не нужен, и он прав. Я испорчен, я дефектен. Быть со мной, наверное, невыносимо. Я не знаю. Я никогда ни с кем не был. До сих пор. С моей самооценкой и этим тощим скептиком внутри трудно осваивать эту сферу отношений. К тому же я специфичен в ней. Я не восторгаюсь девушками. Впрочем, и парнями тоже. Как выяснилось, лишь Баки. Всего каких-то семьдесят лет. Я первым выхожу на воздух вечернего Бруклина. Меня тошнит от самого себя, но мне некуда бежать. Если я не могу принять себя, то кто сможет? Я как будто ребенок, который пытается играть во взрослую игру и не понимает, что он уже проиграл, тогда как это видно всем остальным. Я хотел убежать сюда с Баки, веря, что смогу угодить всем сторонам моей личности. Я считал, что смогу быть с ним, вернуть его и ни разу не испытать сумасшедшего притяжения к нему. На меня веет сигаретным дымом, я слышу разговоры, полные мата, ощущаю пары алкоголя. Это не место для меня. Я правильный во всем, кроме любви к Баки. Патологической, непреодолимой, болезненной и безответной любви к нему. Он выходит за мной. Он выглядит здесь почти своим, а вот я чужак. Я хочу обнять его, не отпускать, сказать все, что только составляет Стива Роджерса и что не видно и недоступно остальным, но это невозможно. Ему не до меня, он разбит на тысячи осколков, и ему не поможет мое желание склеить их даже собственной кровью. Он берет меня за руку. Меня шатает, но не от пива, а от навалившегося отчаяния. Я вдруг понимаю, что он ведет меня не домой. Мы стоим перед круглосуточной парикмахерской, и он смотрит на меня с вопросом. Я киваю. Я обожаю его волосы, но они — не часть образа моего Баки. Он делает шаг в парикмахерскую, и я иду за ним на казнь Зимнего Солдата.