Когда кончится мир

Я зачарованно смотрю, как Баки готовит. Я отнесся к его идее скептически, но стоило мне увидеть, как его решимость гаснет от моего нежелания давать ему в руки нож, я тут же передумал. Плевать. Можешь меня зарезать. Как угодно. Ладно, я действительно нервничал, отдавая ему нож, но это было ничем по сравнению с этим хрупким восхищением тем, как он готовит. Объективно в этом нет ничего особенного, но субъективно моим порочным сломленным сознанием я восхищаюсь его возвращению в обычную жизнь. Мы слушаем радио — или делаем вид, как я, — и очередной день мы делаем вид, словно имеем право на обычный завтрак. Между нами все иначе, но каждую секунду мне приходится об этом напоминать самому себе. Я смотрю, как он режет овощи в салат, и в его движениях я нахожу удивительную скорость и ритм. Он, видимо, сам думает об этом, раз его нож соскальзывает мимо помидора. Я чувствую его боль как свою, хоть он почти не выражает ее. Я рядом с ним в одну секунду, и пусть это ничто по сравнению со всеми его шрамами, я все равно слишком взволнован даже этим. Я не знаю, что со мной, но я не могу остановиться в своей лавине чувств к нему. — Все в порядке, Стив, — произносит он тяжело, словно думает, что я жду появления его Солдата. Но я озабочен не этим. Лишь его болью. Я не могу объяснить себе, что не смогу заставить его забыть всю боль последних лет. Но и не могу допустить новой. Я в ловушке, в которой бессилен. Есть ли суперсила забирать чужую боль? Меняю на отличное тело. Я вряд ли озабочен проблемой механизма и путей передачи инфекции, я лишь хочу попросту забрать его боль себе. Я глуп, я наивен, но мною правит лишь желание защитить его от всего, как он когда-то защищал меня. Я слизываю выступившую на его пальце кровь. Он отнимает у меня руку, и я разбит собственной ошибкой, хоть и не понимаю ее смысла. Но нет, он кладет руку на мой затылок и заставляет меня соприкоснуться лбом с его лбом. — Позволь мне заботиться о тебе. Я неуверенно киваю, хотя и знаю, что лгу ему: я все равно переживаю. Я не смогу объяснить ему, насколько отвратительно я чувствовал себя, потеряв его. Я не только хочу восстановить его, но и реабилитироваться в своих глазах. Какой я, к черту, супергерой, если я не могу уберечь даже одного человека? И тут я понимаю, что он все равно не верит мне. Это больше похоже на мистику, но мои мысли для него не тайна, мои эмоции — не секрет, и я не против этого. — Не могу, — признаюсь я. Я многое растерял из своей личности, я многое сломал, но кое-что все же приобрел. Потребность заботиться. — Я знаю. — Он отпускает меня, а я не знаю, обидно ли это или нет. Он продолжает готовить, не смотря на меня, и этот момент недопонимания мне не нравится. Я касаюсь его руки, привлекая его внимание. — Это плохо? — Нет, — пожимает он плечами. — Это просто в твоем стиле. И я рад этому, — добавляет он, и я тут же отпускаю все это странное напряжение от недопонимания. Я смотрю еще с минуту за тем, как он заканчивает резать салат, после чего подлезаю меж ним и столом, бездумно целуя его в едином порыве потребности в нем. Он несколько озадачен моей решительностью, и я считаю нужным оправдаться: — Я тренируюсь. Он снова смеется. Я смеюсь вместе с ним, и стена между нами явно приобретает еще одну трещину. Я снова окрылен своим успехом, к тому же я еще не забыл его уроки. Целовать его все еще ново и необычно, но я уже знаю почти все его движения. Пусть я неумел, но я стараюсь изо всех сил, и это, кажется, срабатывает. Его рука на моем бедре заставляет меня запрыгнуть на стол, и пусть я выше, это все равно добавляет удобства. Я могу обнять его не только руками, но и бедрами, и мне безумно нравится сидеть так, целуя его. Раннее утро помогает мне воспринимать это как нечто обыденное и держать контроль над собой, так что это всего лишь обычный знак внимания. Я не представляю, что будет, как только наступит ночь. Ночью я способен на многое. Ночь скрывает все, ночи можно доверить все самые грязные фантазии и их исполнение. Решаю об этом не думать. Он отстраняется от меня первым, но всего лишь на какие-то миллиметры. Я задеваю губами его скулу, прижимаюсь ими к его лбу. — Делаешь успехи, — произносит он. Я могу этим гордиться? Могу. Мне снова смешно. Он улыбается, и на этот раз я целую его, пытаясь медленно, но верно повторить все, чему он учил меня вчера. Я теряю ощущение времени в этом интимном общении, и мне не хочется ни о чем думать. Его руки гладят мою спину, и я не ожидаю от него подобной нежности. Не ожидаю, не могу осознать, но впитываю ее в себя, словно губка. Я хочу больше этой нежности, больше всего, что он только может мне дать. Я в состоянии оторваться от него лишь при появлении горелого запаха, да и то не сразу. Я вообще не понимаю, почему он пытается меня отстранить, я снова возвращаюсь и требую внимания к себе, и он очаровательно отвлекается на меня, чтобы через секунду снова отстранить. Завтрак сгорел. — Это саботаж, Роджерс, — заявляет после минуты созерцания жалких остатков почерневшего завтрака Баки. Я смеюсь и ничего не могу с этим поделать. Он слегка обижен. Завтрак в Бруклине — это всегда что-то поспешное, на бегу. Здесь никто не рассиживается за столиками кафе в это время, но у нас нет выбора. Голод — страшная сила, а продуктов больше и нет, и за ними снова нужно будет идти. Мы выбираем первое попавшееся, и я смотрю на жизнь за стеклом, удивляясь тому, насколько ее ритм остается прежним и насколько иная стала скорость. Я вижу, что люди выглядят лучше, чем на моей памяти, здоровее, но они так же связаны рутиной по рукам и ногам. Они даже не представляют, что кто-то может завидовать им. Особенно я. Я думаю о том, кем бы мы были в этой жизни. Парнями из Бруклина, все так, но какие они теперь? Они студенты? Или они работают, чтобы поступить? Они соседи? Вероятно. В этом мире симпатию не скрывают, даже если она к представителю своего пола. Этот мир кажется мне чуточку свободнее, но в то же время пошлее. Я иду по Нью-Йорку и вижу рекламы нижнего белья и купальников женщин, и мне грустно оттого, что мы потеряли всю прелесть одетого человека. Мы все раздеваемся, кто-то за деньги, кто-то бесплатно, и наши тела — больше не тайна, наши тела — это всего лишь денежный эквивалент, которым мы платим, чтобы любить, оставаться популярными, искать себе пару. Но на деле тело не значит ничего, и мы забываем, что должны жить не с телами, а с душой. Люди этого времени потеряны и одиноки, потому что поддаются общему мнению и стандартам общения, обнажаются, качаются, сидят на диетах, теряя в этом себя. Такие союзы ненадежны. Они не ищут способов заводить настоящих друзей, им не нужны дети. Они живут для себя. Я помню людей другими. Они были грубее, может быть, но в большинстве еще жила мечта, еще существовали идеалы и какие-то принципы, здравый скептицизм и установки на правильную модель жизни. Да, она несовершенна, и я не вписался бы в нее, но союзы тех времен крепче, люди интереснее и глубже, а отношения — не так лживы и пусты, как сейчас. Тогда никто никому ничего не был должен, лишь службу своей стране и детей своему государству. Плохо ли это? Я так не думаю. Мы разные с теми, кто сейчас идет за этим стеклом. И я больше не знаю, кто из нас так уж не прав. — Что вы скажете в свое оправдание, Капитан? — Я перевожу взгляд на Баки. Он прячет улыбку, но я знаю это выражение лица. Я так скучал. — Утренний саботаж должен быть наказан. — Только не на перевоспитание Старку, — выдаю я, как всегда, не подумав. Мне неудобно сидеть в кафе в капюшоне и очках, но только так меня не узнают. Баки делает вид, что тихо рычит. Я подавляю смех, но с большим трудом. Мне нравится его ревность, я не осознаю ее как что-то серьезное, но мне все равно приятно. Он вдруг кладет руку поверх моей. — А что будет, если тебя вдруг обнаружат со мной? Что за герой ты тогда будешь для них? — спрашивает он тихо. — Мне кажется, в этом мире это только добавит мне очков популярности, — вздыхаю я. Он ничего не знает об этом мире, и мне еще предстоит рассказать ему, что такое Сексуальная революция. Он действительно считает, что я шучу. Я одним глазом видел, что Старк читал о себе в интернете. Я не сомневаюсь, что такое есть про меня. Этот мир так выражает свою любовь, и отчасти это неплохо, но, в общем-то, так себе. Старк достал меня своими шуточками. Этим людям кажется, что я неплохо смотрюсь с ним. Мне кажется, эти люди просто не знают, что такое смотреться со Старком. Пожалуй, я уверовал бы в наличие аллергии на человека, если бы не оказался здесь. Драться с ним было неправильно, так же неправильно, как и не драться. Я позволил себе забыться, и сейчас, когда я думаю о том, что едва не разбил его реактор, меня подташнивает от собственного идиотизма. Я не считаю его врагом, я считаю его заложником обстоятельств. Но разбивать реактор… Что было бы, если бы я убил его? Я никогда не простил бы себя. И точно не смог бы помочь Баки. Можно сказать, что я запутался. Я вдруг вижу, что по телевизору показывают меня. Черт возьми, а ведь у меня и правда смешные уши. Я читаю бегущую строку, где без конца спрашивают, куда я мог пропасть, и вдруг я снова вижу Старка. С одной стороны, его стопроцентно бесит его популярность только благодаря моему исчезновению, но, с другой стороны, я вижу, что его реактор все еще мигает. Я не хотел этого. Не такой ценой. Я должен был выбрать, я выбрал, но ответственность за свой выбор не могу принять. Мне за секунду становится так отвратительно, что я забываю о том, что Баки рядом. Совсем рядом. Его руки заставляют меня повернуть голову. Они холодные, буквально ледяные, и я вздрагиваю от их прикосновения. Он целует меня странно, не так, как дома. Да как я вообще могу о чем-то жалеть, если у меня почти получилось вернуть своего Баки, хотя бы на время, если я так близок к нему, если я имею возможность вообще его касаться? Черт возьми, он жив, и он со мной, мне плевать на Старка. В самом деле, я просил и предупреждал. Он не знает, что такое зависеть от кого-то. Он не знает, что значит потерять и осознать, что любил, а после получить второй шанс. Я не запутался. Я лишь пытаюсь расковырять свой стыд, потому что недостаточно виню себя за то, что едва не убил его. Я слаб в своих полумерах, я должен был выбрать, и я выбрал. Моя награда невероятна и кружит мне голову. Я не могу из-за своих идиотских комплексов имени Стива Роджерса потерять Баки снова. Ну уж нет. Я с благодарностью сжимаю его колено под столом. Он откидывается на спинку маленького диванчика, и пусть нам тесно, я не хочу, чтобы он снова отсел от меня. Он смотрит за окно, а я смотрю на него. Как трудно поверить в то, что у меня получается. Как трудно поверить в то, что мне можно. Как трудно поверить в то, что это нужно. Мы возвращаемся домой и впервые разговариваем. Он спрашивает о том, стоит ли нам узнать этот мир получше, и я согласен. Хотя бы на телевизор, допустим, его я еще могу понять — у нас были проекторы и было кино. Я говорю о том, что мы возьмем и телевизор, и диски, и весь день проведем за просмотром. Мы разговариваем и разговариваем, но вместо квартиры идем почему-то на крышу. Он снова опирается о поручень и курит, а я снова смотрю на него. Это может повторяться бесконечно. С небольшими изменениями. Я не могу насытиться своей возможностью трогать его. Я снова оказываюсь рядом с ним, и его взгляд гипнотизирует меня. Я мог бы читать лекцию о вреде курения, но Баки делает этот процесс невероятно красивым. Я ощущаю дым и на своих губах, этот горький вкус на его языке. Прохладный воздух Бруклина не дает забыться в этом странном, еще одном поцелуе, не похожем на предыдущие. — Я тренируюсь, — доверчиво сообщаю я по секрету и ловлю губами его улыбку. Все так просто и понятно, что я только удивляюсь, почему этого не было раньше. Я обхватываю его неловко, как игрушку, а он лишь мягко упирается ладонями мне в грудь. Но я не собираюсь утаскивать его отсюда, нет. Я растягиваю свой свитер до предела, и он послушно впускает нас обоих. Конечно, свитеру после этого конец, но я хочу запомнить этот момент во всех деталях. Мне тепло и почти жарко, его тело фактически сливается с моим, его руки на моей спине, словно там им и самое место, а я утыкаюсь носом в его макушку и просто дышу. Я запоминаю. Рисую каждую деталь мира вокруг меня, мира, который допустил наш второй шанс. Я провожу руками по его спине, но не понимаю, что я делаю. Я не знаю, как запомнить это все еще лучше. Я вижу тучу над Квинсом и часть над Манхэттеном, я вижу косые полосы темного дождя и ощущаю этот сырой воздух Нью-Йорка. Эта крыша помогает мне чувствовать себя вне времени. Я могу стоять так вечно. Вечером он снова спит. Я охраняю его сон и снова глажу его по голове, как маленького. Если сон — это все, что ему нужно, то я готов охранять его сутками. Ежик его волос приятно щекочет мою ладонь. Я иногда провожу кончиками пальцев по его щеке, и во сне он забавно морщится. Я сползаю на кровать рядом с ним, смотря на то, как темнеет небо. Мне приятно ни о чем не думать. Я спокоен, я там, где хочу быть, и пусть я изменился, пусть я другой, мне невероятно, волшебно хорошо. Я провожу пальцами по его ключице. Я помню его жетоны, и сейчас воспоминание о металлических пластинах на цепочке на его груди кажется мне почти картиной маслом. Я преувеличиваю, правда, но я не знаю, как иначе обозвать это идеальное, чуточку небрежное сочетание простых вещей с его телом, которые заставляют меня думать о чем-то почти неприличном. Хорошо. Допустим. Допустим, мне не стыдно думать об этом. Я перебираю в памяти все самое потрясающее, самое возбуждающее, что я видел в Баки. Я краснею, но упорно продолжаю думать. Я так хочу понять, что мне нужно, что я все же соскальзываю в эту странную, смутную фантазию о его обнаженном теле. О его и моем. Нет, вряд ли, я сгорю от стыда раньше. Я рискую и кладу ладонь на обнаженную кожу его живота, поднимая майку. Я делаю это медленно, не желая его разбудить, и от этого все внутри меня натягивается странным образом. Я снова задерживаю дыхание. Я нахожу рукой шрам в том месте, где его плечо переходит в металлическую руку. Сейчас мне кажется это возбуждающим, самым возбуждающим местом в его теле. Потому что я хочу его таким, без руки, с протезом, и моя мысль превращается в это странное возбуждение. Я схожу с ума. Я отодвигаю лямку майки и прижимаюсь губами к этому переходу между кожей и металлом, я так хочу ощутить этот кислый металлический вкус. Я осторожно касаюсь металла языком. Этот вкус я ощущаю сразу же, одновременно с этим соскальзывая на кожу Баки. Она плотная и неровная из-за шрама и все еще сочетается с этим вкусом на моем языке. Еще дальше, и его кожа ровная и горячая. Я не могу перестать это делать. Я зацикливаюсь на этом месте, снова и снова облизывая его, как чертову конфету. Я замираю вместе со своим сердцем только тогда, когда его металлическая рука ложится на мое бедро. Он повторяет мою просьбу. Ближе. Я зачарованно придвигаюсь, и я вижу, как он смотрит на меня через плечо — еще сонный, слегка дезориентированный. Я готов застонать от невероятного желания быть с ним, принадлежать ему, владеть им, я и под пытками не скажу, чего именно я хочу. Я взрываюсь сразу тысячей «хочу», когда вижу его таким. Я глажу его пострадавшую руку, соскальзывая кончиками пальцев с кожи на металл и обратно, я буквально вижу, как он слегка краснеет и отводит взгляд. Я так люблю тебя, Баки. Он разворачивается ко мне лицом. Мгновение мы делим в полной тишине, в тесном пространстве кровати, бесшумно смотря друг на друга. Я нарушаю это затишье первым и снова касаюсь заветного места на его теле, там, где начинается история его Солдата. Он смотрит прямо на меня, и я продолжаю поглаживать изуродованную кожу. Я уверен. Понятия не имею в чем, просто уверен. Я хочу снести эту стену к черту между нами. А я ведь стал слишком много ругаться в своих мыслях, вдруг отвлекаюсь я. Первое непечатное слово в моей голове появилось именно тогда, когда он падал в пропасть. — Тебе не нужно это, Стив, — произносит он, и все его лицо говорит лишь о его напряжении. Я заражаюсь им. — Только это мне и нужно, — возражаю я. Я так близко к его губам, я притянут к нему магнитом, я с таким трудом удерживаюсь от поцелуя. — Только ты мне и нужен, — бормочу я поспешно, стараясь уверить его, что я знаю, о чем говорю. Не имею ни малейшего понятия. Но я готов довериться ему. — Вообще-то я предпочитаю тощих астматиков, — вдруг сообщает он мне, и я снова смеюсь. В моей голове, в моих фантазиях все обычно происходит не так — черт возьми, да конечно не так, откуда мне знать? — но смеяться с ним сейчас просто… правильно. — Могу изобразить приступ, — принимаю я его игру. Его улыбка становится мягче. — Не нужно. — Он касается моего лица рукой, и я следую щекой за ней. — Ты получил то тело, которое заслуживал. — Слишком высокой ценой, — возражаю я. — Я мог умереть в любую секунду простым солдатом, — говорит он. Он не отводит больше взгляд. Мы можем говорить об этом. — Но меня вытащили. Я служил за это. Я заплатил за свое спасение. Я могу себя контролировать. Верю, что могу. Я киваю, потому что, в свою очередь, верю ему. Я не знаю, к чему этот разговор. — Меня больше не нужно спасать, — произносит он тихо. Я понимаю. — Я и не собирался. Мы смотрим друг на друга еще мгновение, и я буквально вижу, как его отпускает это напряжение. Что его так волновало, мои мотивы? Он думал, что я жертвую собой, чтобы его спасти? Поначалу, да. Но я эгоистичен и хотел спасти его для себя. Хотел утащить в место, где нас никто не найдет, и стать для него единственным важным человеком. Я выполнил весь свой план. Я не знаю до конца, мой он или нет, но я точно не смогу оставить его больше ни на секунду. От стены в моем представлении не осталось почти ничего. Я целую его первым. Я жду, что все будет знакомо, но вместо этого я оказываюсь на спине, под ним, и мне не угнаться за его поцелуем. Он стремителен, и его язык дразнит мой, отчего я сдаюсь. Я не стесняюсь реакции моего тела. Мы с ним едины в своем желании быть с Баки настолько близко, насколько позволяет физика. Или биология. О чем я вообще думаю? Его руки везде. Я перестаю воспринимать все единым образом, и меня бросает от глубокого и отчаянного поцелуя к его рукам на моей груди. В пылу этого странного состояния я не помню, когда я успел снять футболку, или же он снял ее с меня. Он снова раздевается передо мной, и я жадно смотрю на него, как в прошлый раз, ощущая, как солидарная волна возбуждения движется по мне, как майка по нему, и я возбужден каждым чертовым нервным окончанием. Куда бы я ни посмотрел, он совершенен. Чем больше я смотрю, чем больше мое тело изгибается в жалкой попытке прижаться нему. Он снова опускается на меня, но вместо поцелуя его губы скользят по моей шее, и я не в силах вынести сразу и это, и то, как его кожа оказывается против моей. Ближе, пожалуйста. Мне кажется, я бормочу это вслух, и его усмешка снова словно отпечатывается на моей шее. Я слышу только собственное дыхание, сбивчивое, глубокое и невероятно шумное. Так много всего, но я хочу больше. Все, что он только способен мне дать. Я не понимаю, как мне ответить. Я бездумно шарю руками по его телу, опасаясь соскользнуть ниже пояса. Он снова целует меня, слегка прикусывая одну из моих губ, и я отвлекаюсь на это всем своим существом, слишком поздно осознавая, что его рука оказывается поверх ткани моих штанов. Я даже не чувствую ее, лишь давление, но стон уже вырывается против воли. Он не дает мне возразить, не дает моему стыду прекратить это, и я благодарен ему за то, что он контролирует меня. Часть меня мечтает провалиться сквозь пол, но эта часть в меньшинстве. Большая часть желает, чтобы он коснулся рукой моего члена. От этой мысли мой стыд разгорается лишь сильнее. Как и желание. Он дает мне время расслабиться, и я робко скольжу губами по его губам, нежно сжимая и отпуская каждую. Он ждет, пока я привыкну к его руке. Наконец я медленно киваю, и он расстегивает ширинку моих штанов. Я боюсь этого и хочу одновременно. Я ловлю его взгляд, и он, кажется, смотрит на меня с чем-то, что я не могу представить в его исполнении. Словно он так же зависит от меня. Словно он… Любит меня. Если он скажет это, я задохнусь. Даже сейчас, пусть я дышу так, словно пробежал марафон, мне не хватает воздуха. Или чего-то иного, но больше похоже на воздух. Я теряю счет прикосновениям наших губ. Я теряю счет времени, и я не знаю, сколько мы проводим так, минуту или сутки. Наконец его пальцы оказываются на моем члене, и от этого слабого, едва ощутимого движения меня охватывает дрожь. Я цепляюсь за его руки, требуя еще. Я не замечаю огонь своего стыда, ведь он потерялся на фоне общего пламени, что охватило мое тело. Я снова не помню слов, не помню, как говорить. Я бездумно поднимаю бедра к его руке. Его рука послушно обхватывает мой член, но я не успеваю подумать об этом. Его губы снова на моих, и я задыхаюсь сильнее прежнего. И это очень, очень походит на астму. Рискни я совершить подобное много лет назад, я задохнулся бы и умер немедленно. Что, кстати, постыдная, но крайне приятная смерть. Я начинаю опасаться того, что попросту взорвусь. Во мне слишком много ощущений, которые мне незнакомы. Мне не хватает скорости мышления, чтобы охватить их все. Он избавляет меня от штанов. Я остаюсь без его прикосновений буквально на минуту, но это рождает во мне сильный протест. Я не могу терпеть это. Я касаюсь его все то время, что он снимает собственные штаны. Я не могу смотреть ниже его пояса, иначе я попросту сгорю на месте. Или я сгорю от того, как невероятно потрясающе соприкасаться с ним всем телом. Абсолютно всем. Я обнимаю его со всей доступной силой, и этого мало. Я чувствую его каждым сантиметром кожи, и мне мало. Он целует меня, и мне мало. И моего тела мало, чтобы вместить все, что я чувствую к нему. — Я люблю тебя. — Я повторяю это шепотом, подобно заклинанию. Повторяю между поцелуями, не представляя, смогу ли вообще когда-нибудь отпустить его от себя. Мне неважно, получит мое тело желаемое или нет. Мне вообще плевать на то, что может произойти. Все, чего я хотел, я уже получил. Его рядом со мной. Я больше не понимаю отдельных движений. Я воспринимаю нас как единое целое, невероятно синхронное. Я не обращаю внимание на стыд, словно я больше на стыжусь того, что происходит. Мне так хорошо, и с каждым его прикосновением все лучше. Я могу лежать так с ним вечно. Он снова кладет руку на мой член, и я повторяю его движение. Я смотрю прямо ему в глаза и копирую все, что он делает со мной. Я не понимаю, испытываю ли я собственное удовольствие или вдобавок краду его, но каждое мое движение рождает в его взгляде новый оттенок безумия. Я схожу с ума одновременно с ним. Тело и его близкая разрядка не имеют никакого значения. Я постигаю его так, как всегда мечтал. Так, как больше никому и никогда не позволю. Все, что я открываю в нем, принадлежит только мне. Весь огонь внутри меня замирает. Я смотрю на него, угадывая в нем то же самое. В этот момент ничего не имеет значения, кроме того, что мы словно в резонансе. Я ощущаю себя им, в нем, в его глазах. Я так близко, насколько это возможно. Внутри меня все обрывается. Это больше, чем я могу вынести. Он стонет едва слышно. Волшебно. Низко. Великолепно. Его стон отдается в моем теле эхом. Я так близок к тому, чего никогда не испытывал с кем-то другим. Я не могу приказать себе терпеть больше. Я ощущаю его, словно себя. Он знает о том, что я на грани. Я не знаю, что он хочет сделать. Мне неведомо ничего из того, чем люди занимаются друг с другом, но я доверяю ему все. Я закрываю глаза. Мне нужно перестать смотреть на него, или я кончу просто от того, что вижу. Я чувствую, как он растирает что-то скользкое по моему члену. Не могу даже фиксировать происходящее. Я полон им настолько, что мечтаю просто позволить телу взять контроль. Я не представляю, может ли быть что-то более невероятное. Я открываю глаза. Его лицо так близко. Он закрывает свои глаза, и мгновением спустя я ловлю себя на мысли о том, что происходит. Я не успеваю прийти в ужас от этого. Горячее идеальное давление вырывает мое тело из-под моего контроля. Он позволил мне войти в него, и я не знаю, что сильнее: одно лишь осознание этого или действительные ощущения. Неведомое, почти болезненное, распирающее удовольствием ощущение нарастает во мне. Я почти готов отключиться от реальности. — Я люблю тебя, Стив, — успеваю услышать я, прежде чем мое тело отключает разум. Я ничего не вижу и не слышу, лишь бесконечную, кажется, волну, сотканную из миллиона сигналов удовольствия. Несколько секунд я ощущаю лишь его, ничего больше, и оно оставляет меня без сил, в безволии, в тоске по этому состоянию. Я поочередно могу наконец дышать, могу двигаться. Осознание, что я все еще в нем, наталкивается на стену абсолютной неспособности что-то испытывать. Я словно умер и не чувствую ничего телом, и лишь еще мое сознание способно улетать в космос от этих мыслей. Ему тяжело двигаться на мне. Я нахожу в себе силы поменяться с ним местами. Я отчаянно хочу возбудиться снова, но не могу, а потому все, что я вижу, отдается болезненным, слишком сильным откликом в моем сознании. Я двигаюсь по наитию, и мне доступно видеть, как мое движение рождает в нем то, что пережил я. Мне уже попросту неприятно двигаться, но мне плевать, потому что я вижу его сходящим с ума по мне. Я запоминаю все: его плотно сжатые губы, зажмуренные глаза, напряжение всех его мышц. Он подается мне навстречу, и я понимаю, что это может быть божественно приятно в следующий раз. Следующий раз. Я сжимаю его бедра, буквально натягивая его на себя. Он изгибается, и мое сознание входит в повторное псевдооргазменное состояние. Я не могу больше думать, не могу желать, я не способен ни на что. Кроме как двигаться в нем. Быстрее. Сильнее. Я осознаю, что эти слова в моей голове — лишь эхо его слов. Это он просит меня об этом. Я делаю все, что могу. Я не знаю, может ли это причинять боль. Я жду, когда он наконец сможет кончить. Я хочу видеть это. Каждое мгновение этого. Я хочу видеть это снова и снова. Я отпускаю его и ложусь рядом. Приятная усталость во мне сочетается с оставшейся нежностью к нему. Я не чувствую себя неловко, не понимаю теперь, чего стыдиться. Я люблю его, а он любит меня, и это в конечном итоге просто и правильно. Я не обманываю себя тем, что мы победили Солдата за пару дней, нет, но я твердо верю, что рано или поздно все получится. Пусть кончится этот мир, я все равно не поставлю его выше Баки. — Как только ты будешь нужен, ты все равно уйдешь. Я молчу. Он не поверит мне, если я возражу. Я тоже себе не верю, но сейчас мне хорошо от моего преувеличения. — Я пойду за тобой. Я сжимаю его руку. Большего мне и не нужно.