Когда кончится мир

Грохот. Вспышки. Шум дождя. Холод из открытого окна. Еще молния, еще гром. Тянет неповторимой смесью озона и сырости. Духота спадает. Я могу наконец спокойно вдохнуть. Мое тело мокрое от дневной жары, а сознание устало бороться с призраками чести и совести. Я так устал поступать правильно. Я устал от всего, даже от этой грозы, которая едва началась. Мне хочется выбежать из своего порочного тела, которое болезненно реагирует на Баки, из своего сознания, которое похоже на болото со своими миллионами мыслей «за» и «против». Хочу убежать из этой квартиры, из этого мира, но, куда бы я ни пошел, я все равно возьму с собой себя. Я источник своих проблем. Я источник полумер, которые не дают мне быть решительным. Я не даю себе сделать так, как хочу, потому что это считается неправильным. Я встаю за водой. На маленькой кухне я смотрю, как стена дождя скрывает дом через дорогу. Я склоняюсь за окно и дышу, подставляя лицо холодным каплям. Я хочу принять решение, как принял его Баки, пойдя в парикмахерскую. Я считал, что это поможет нам обоим, но вместо этого мне лишь хуже, и я вижу в нем своего Баки постоянно. Я не знаю, как и когда мне теперь поступать, потому что перестаю видеть разницу между ним и Зимним солдатом, и это точно не успех. Мои волосы мокрые, мое лицо мокрое, но мне иррационально легче. Я живой. Нет ничего невозможного, если ты живой. Все поправимо. Я захожу в комнату и вижу, как Баки устраивается на своей половине кровати. Очередной гром дает мне идею, которая выводит меня на финальную прямую: или пан, или пропал. Идею, которая сделает меня свободным при любом исходе, вероятно, несчастливым, но свободным. Я стягиваю майку. Все должно быть правдоподобно, иначе это не сработает. Я сажусь на край его кровати, глубоко выдыхаю и произношу: — Боюсь шаровой молнии. Много лет назад я действительно сообщил Баки об этом. Я не мог спать, думая о ней. Я каждую секунду представлял, как она проникает в квартиру и убивает меня, и не помогали даже закрытые двери и окна. Я панически боялся шаровой молнии. Я признался в этом не так рано, как сейчас, а почти в три часа ночи, когда Баки остался ночевать у меня в тот период, когда только недавно умерла моя мать. Он не отказывал мне ни в чем. И не отказывает сейчас. Он поднимает одеяло, приглашая меня к себе, и я ложусь спиной к нему. Теперь обнять меня не так просто, но ему удается. Его рука на моей груди, прожигает меня благодаря моему извращенному сознанию до самого сердца. Его тело — едва ли не одно целое с моим. Мне снова хорошо, но страх перед моим решением портит все впечатление. Я даже на несколько секунд решаю не говорить об этом, но все же больше не могу терпеть это. — Стив, — зовет он меня прежде, чем я открываю рот. Мое имя звучит практически возле моего уха, и это странно действует на меня. Я зачарован. Я недвижим. Я так хочу услышать от него что-то ободряющее. А ведь я трус. Как был им, так и остался. — Спасибо. Я мгновенно переворачиваюсь к нему лицом. Я буквально делю с ним вдох, чувствуя себя словно на высоте американских горок, я готов упасть и в то же время не представляю, на что это будет похоже. Я теряю мгновения. Я обожаю тебя. Он благодарит меня, и я не знаю за что, но если он считает, что все это возвращение было не зря, а я именно так и думаю, то мне снова и хорошо, и больно. Я не могу больше это скрывать, словно это переросло мое тело и пытается выбраться за пределы. Я смотрю в его темные глаза и думаю только о том, что если это правда и у меня есть шанс, то я… Я целую его. Мой поцелуй неловкий, как, в общем, и весь я, ведь можно придать идеальный внешний вид, но нельзя придать идеальный внутренний мир со всеми необходимыми в жизни навыками. Я хочу перестать думать о том, как глупо я выгляжу, но эти мысли лучше, чем паника от отсутствия его ответа. Все или ничего, и мое сердце отмечает каждую секунду дважды, и мне так страшно, как не было никогда. Ответь. Я умоляю тебя. Ведь это правильно. Столько лет спустя я снова с тобой. Из всего чертового нашего мира уцелели лишь мы, и это ли не знак? Я не мог так ошибиться. Во мне есть все, что нужно, чтобы восстановить тебя. Я соберу тебя по частицам своей и твоей памяти, я научу тебя жить и чувствовать, я сделаю все, чтобы Баки жил не только в моей голове. Только позволь мне. Доверься мне. Я теряю веру. В тот момент, когда я готов признать поражение, его губы неуверенно касаются моих в робком ответе. Я оглушен этим слабым, едва заметным движением. Я так поражен, что не в силах даже шевельнуться. Я смотрю в его глаза и пытаюсь просто поверить в реальность происходящего. Он кажется мне настолько доверчивым в этот момент, что я против воли касаюсь рукой его щеки. Он прижимается к ней, отстраняясь от моих губ. От его доверия, от хрупкости и ценности его решения у меня кружится голова. Я готов сделать все, что потребуется, отдать всего себя, лишь бы справиться с этим. У меня нет второго шанса, только этот, и я раздавлен ответственностью, о которой даже не имел представления. Он закрывает глаза. Я снова тянусь к его губам, благодаря ночи и дождю ощущая себя словно в ином мире. Я ничего не знаю о поцелуях, но стараюсь передать ему все, что творится внутри меня, от страха до искреннего желания помочь. — Мы справимся, — обещаю я едва слышно, утыкаясь носом в его щеку. Не могу целовать его, не знаю, почему. Мы оба не готовы к этому. Я думаю, что он не верит мне. — Мы же снова вместе. Я ругаю себя за дурацкие слова, но он все же улыбается — слабо и вымученно. — Зачем тебе такой инвалид, как я? — спрашивает он, и я вижу, что он не хочет моих разубеждений в том, что он инвалид. Насколько же нужно быть сильным духом, чтобы ответить на этот вопрос. Или рисковым безмозглым парнем? Второе мне подходит. Мне нужно сказать это, пусть после этих слов больше не свернуть назад. Но я не хочу поворачивать. Не имею права сдаваться. Он же не сдался. — Потому что я люблю тебя. Я не помню слов, которые бы имели почти реальный вес. Мне кажется, они так и замерли между нами в воздухе. Он смотрит на меня удивленно и в желании отрицать это, но я не могу этого допустить. Он пустил меня в себя, он доверился мне, и я обязан отплатить ему. Обязан открыть то, что живет так глубоко во мне много лет, неважно, в каком я теле. — Всегда любил. Не могу сказать, что мне легче. Внутри меня беспорядок, хаос, мысли сталкиваются с эмоциями, чувства с желаниями, страхи с сомнениями. Я переживаю ураган внутри себя, который лишь растет с каждой секундой этого молчания. Я вижу, как слабо двигаются его губы в какой-то странной гримасе разочарования. — Я этого не стою. Могу ли я любить его еще сильнее? Видя его таким практически уничтоженным, причем полным и ненависти к самому себе, я люблю его так, как никогда и никого не любил. Возможно, я слишком сильно нуждаюсь в том, чтобы помогать людям, но и вне этой потребности он делает со мной что-то невообразимое. Он считает себя никем и ничем, я же считаю его вправе получить все от меня, что он только захочет. Это не мое тело любит его, не мое сознание. Это что-то неизведанное, иные чувства, иные ощущения ищут в нем что-то еще более незнакомое науке и связывается с этим до фантомной боли, которую я испытываю, когда вижу его таким. Я хочу залезть в его голову и выбить оттуда все лишнее. Я знаю код. Но я никогда им не воспользуюсь. Я думаю, сработал ли бы его код на установку любить меня. — Для меня ты стоишь всего. Но мои слова бесполезны. Не сейчас, не сегодня и не завтра он поверит мне, и мне нужно терпеть, чтобы справиться с этим. Чтобы снова сделать его живым. Но он хотя бы не рассмеялся надо мной и не сказал мне нет. Хотя, я думаю, у него не такой большой выбор. Но я не могу больше держать себя в руках, я хочу его касаться. Понимаю, что рано, что это ему не поможет, но я так хочу этого. Всегда хотел. Бывало, в моей голове возникали яркие фантазии, которые я пытался похоронить в себе, считая их проявлением какой-нибудь болезни в моей голове. В этом веке это не болезнь, и я с радостью верю в это. И все же я не могу касаться его, пока он смотрит на меня. Его взгляд абсолютно нечитаем, и эти крохи знакомой мне мимики только и подсказывают мне его реакцию. Ладно, я просто должен оставить все как есть, и, если все получится, я буду вознагражден. Я снова ложусь спиной к нему. Мне тепло от его тела и от его дыхания на моей шее, но мое чертово тело горит иным огнем и иным желанием, и оно то и дело пытается захватить надо мной контроль. Я уступаю ему ненамного. В пылу этого бреда я ищу его здоровую руку и кладу на свой живот. Черт возьми, это вообще максимум, на что я могу решиться, но моему телу хватает и этого. Оно реагирует на его руку слишком неадекватно, слишком сильно, и кожа моя горит под его ладонью. Я едва сдерживаю странный звук, когда она наконец сдвигается с места. Все мое тело желает оказаться под этой рукой. Он проводит ею вверх, до моей шеи, но я желаю прямо противоположного. Эта моя лихорадка полна странного напряжения, которое нельзя просто перетерпеть и скинуть после. Она захватывает мое сознание. Я возбужден. Я ощущаю, как он придвигается ко мне, и в моей голове возникают странные картины, странные желания, дикие потребности. Я не помню, как говорить. Я не помню, как дышать. Я лишь держу свои руки подальше от него и от меня самого, но мое терпение тает на глазах. Как я хочу его. Моя рука вырывается из-под моего контроля. Черт возьми, я не знаю, где она окажется, и этот страх лишь добавляет мне внутреннего накала. Но она находит всего лишь его руку. Я накрываю его руку своей и прижимаю к себе. Мне так плохо и так нужно, чтобы эту боль от желания обладать им и быть отданным ему можно было потрогать и убрать. Я так сильно прижимаю его руку к себе, словно хочу засунуть ее внутрь. Странные, дикие желания, гипертрофированные тем, что я понятия не имею, чего хочу. Я кладу вторую руку на его бедро. Ближе, я умоляю, пожалуйста, ближе. Я слышу его вздох. Я весь в мурашках от него, и я вдруг ощущаю, как что-то касается основания моей шеи. Все мои волосы, вероятно, уже встали дыбом. Это его губы. Он целует меня в шею. Его рука скользит по моей груди и снова к шее, заставляя меня задрать голову. Его губы вдруг на моем плече, и короткий ежик его волос задевает мою щеку. Я рискую заработать аритмию. Мое сердце пропускает удар каждый раз, когда я осознаю и смакую его прикосновение. Я в таком странном положении, но оно сводит меня с ума. Я не могу даже пошевелить головой. Он управляет мной. Делай со мной, что хочешь. Он отпускает меня. Я издаю протестующий звук, потому что я распален, я уже не я, а кто-то другой, жаждущий узнать и получить больше. Я ищу его руки, и они наконец послушно ложатся на мою грудь. Он утыкается носом между моих лопаток и вызывает мучительное ощущение щекотки. Это не то, чего я хочу, но я бесправен. Я могу лишь спросить: — Что не так? — Я боюсь причинить тебе боль, Стив. Я снова переворачиваюсь в его руках. Он смотрит на меня все с тем же отчаянием. Если ты коснешься меня снова, я умру счастливым, и причиняй мне боль сколько захочешь. Но нет, он явно о другом, и я смотрю на него вопросительно, оставляя руки на его талии. Он оставляет свои невесомо на моей спине. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, то боюсь, что, проснувшись, я обнаружу тебя, — он замолкает, а затем продолжает, — мертвым. — С чего мне быть мертвым? — спрашиваю я, проводя рукой по его лицу. Я люблю его, и это крутится в моей голове вместо полезных и важных мыслей, по заколдованному проклятому кругу, снова и снова, будто бы это заклинание. Я вижу, как он сжимает губы, не желая отвечать. Я провожу по нижней его губе большим пальцем, не понимая, что делаю. — Я не знаю, — тихо отвечает он мне. — Ты все, что у меня осталось. У меня нет даже себя, только ты. В эту секунду мы делимся друг другом с огромной скоростью. Я ближе к нему, чем когда-либо, ближе, чем прикосновение, ближе, чем секс. Мне кажется, что мне доступно все его существо, но я не знаю языка, на котором оно написано. Я так хочу прочитать его до конца, и этот голод во имя Баки делает во мне ответную дыру. Наши слова делают нас наиболее открытыми, наиболее уязвимыми, и в этот момент мы оба — жалкие существа, боящиеся страха и желающие желание. Мы проще, чем большинство людей на планете. Мы не отсюда. — Я чужой в своем теле, я гость, зритель, и в любую секунду мне напомнят об этом, а я даже не смогу защитить тебя. От самого себя, — вдруг шепчет он горячо и быстро, и я читаю страх в его лице, в его взгляде, в его словах. И я боюсь этого, я не абсолютный кретин и понимаю, в чем проблема Баки, но она для меня не так важна. Моя цель важнее. — Я доверяю тебе, — пробую я. — Я не доверяю себе. — Он закрывает глаза. Глубоко дышит. — Я не в своем уме. Призрак самого себя. Во мне ничего нет, и это ничего — смертельно опасно. — Если и умирать, то только от твоих рук, — драматизирую я намеренно, и он поднимает бровь, смотря на меня, как на умственно отсталого. Это помогает уйти от глухого отчаяния невысказанных страхов. Я улыбаюсь, но в силу обстоятельств это весьма нелепая улыбка. — Код уничтожен. О тебе почти никто не знает. Никто не знает, что мы здесь. Тебя некому активировать. Я верю в свои слова, потому что у меня нет выбора. И он верит мне, потому что ему страшно не верить. Я снова прячу его в своих руках, и мы опять переходим в режим молчания. Я думаю о том, что в его голове все может восстановиться. У меня нет права на иные мысли. Он цепляется за меня, словно испуганный ребенок. Я снова глажу его по короткому ежику волос. Наши мысли перекликаются, и потому мы молчим. Нет смысла произносить одно и то же. Я начинаю перебирать его слова, и мне жгуче приятно слышать от него, по сути, правду: у него остался лишь я, как и он у меня. Я вижу в этом некоторый иной смысл и позволяю себе чуть больше получить удовлетворения от этой мысли: я нужен ему. Я слушаю, как затихает дождь. Глажу Баки по голове и избавляюсь от всех прочих мыслей. Сейчас трудно, но он уже больше похож на себя, чем раньше. Я смотрю на его руки в полумраке. Металл я ощущаю не холодом, нет, твердостью. Забываясь, он все равно использует ее. Когда я просыпаюсь, я обнаруживаю, что Баки еще спит. Я сплю так же, как залезал вчера к нему под одеяло. Он спит, подпихнув между плечом и головой подушку. Его рука безвольно свисает поперек моего живота. Он спит спокойно, слегка приоткрыв рот. Я выбираюсь, но его рука вдруг приходит в движение и удерживает меня на месте. Мне смешно, и я пытаюсь еще раз. Его рука снова держит меня. Сам он спит абсолютно спокойно. Я щекочу его бок, но он не реагирует. Я пытаюсь отцепить его руку от себя, но это невозможно. Или я не очень-то хочу. По правде, я больше хочу добраться до туалета, но и эта дикая потребность слегка отступает от этого смешного момента. Я трясу его легко за плечо, и он сонно приоткрывает один глаз. — Куда? — интересуется он хриплым голосом. Я разрываюсь между потребностью тела, которое вдруг решило, что и так долго терпело, и желанием остаться здесь, рядом с ним. На его щеке полосы от подушки, и я трогаю их так, как будто хочу разгладить. Он смотрит на меня еще секунду, после чего отворачивается и засыпает за доли секунды. Я бегу быстрее молнии. На часах всего шесть утра, а из ванной комнаты я выхожу уже без намека на сон. Наоборот, во мне даже слишком много энергии, и мне нужно срочно куда-то ее деть. Я бесцельно хожу по комнате минут пять, после чего падаю на живот на кровать и пытаюсь разбудить Баки. Я трясу его, но он не просыпается, я щекочу его, но он продолжает спать. Я даже слегка кусаю его за нос в порыве потребности в движении, но он только смешно морщится. Я пихаю его на спину и забираюсь сверху. Он недовольно кряхтит и пытается сквозь сон спихнуть мой вес с себя. Наконец он пытается открыть глаза, но они снова закрываются. Я нахожу это до боли потрясающим зрелищем. Я ловлю себя на мысли, что сном его мозг восстанавливается. Он зевает и трет лицо ладонями. Меня топит волной нежности, незнакомой мне, казалось бы, до сих пор. Не знаю, что я хочу с ним сделать, вероятно, просто сожрать. Не знаю. Просто что-нибудь сделать с тем, как великолепно он выглядит со сна. — Все, слезай, — ворчит он недовольно. А я не хочу слезать, у меня самый шикарный вид, почти вип-ложа. И все же приходится, чтобы сохранить его странное, настоящее настроение. Он плетется в ванную, а я следую за ним хвостиком. Во мне энергии хватит подсветить Нью-Йорк целиком минуты на две, и я хочу предложить ему побегать в Центральном парке. Да, нужно ехать на метро, но тут близко, зато это одно из наших совместных воспоминаний. Много лет назад я думал, что смогу научиться хотя бы бегать, и мы приехали в Центральный парк уже вечером, когда спала жара, и я даже пробежал метров сто, прежде чем начал задыхаться. Я ненавидел себя. Баки тогда предложил пострелять в тире, и, как оказалось, стреляю я лучше, чем бегаю. Я попал три раза из пяти, Баки — всего два. Сейчас я думаю, что он подыграл мне, но тогда это выглядело натурально. Я прислоняюсь к косяку двери ванной комнаты и смотрю, как Баки умывается. Вода стекает по его лицу, и он забавно фыркает, когда она попадает в нос. Я почти счастлив. Мне кажется, он еще никогда так долго не был собой. Он опирается о раковину, и я слышу, как он зовет меня по имени. Я послушно подхожу и слышу, как он говорит мне: — Я чувствую себя живым, — говорит он тихо, словно боится, что произнесет вслух, и все исчезнет. Я чертовски рад. Я сумасшедше рад. Я так рад, что мое лицо украшает дурацкая улыбка, и я ретируюсь из ванной, чтобы перестать ею светить. Мы доезжаем до центра поразительно быстро. Парк, безусловно, изменился, но в деталях. Дорожки те же, и я смотрю на Баки, удостоверяясь, помнит ли он маршрут. Он кивает и снимает кофту, оставаясь в майке. Я замечаю, как смотрят на него окружающие, и я хочу одеть его обратно, замотать к чертовой матери от чужих глаз, но вместо этого повторяю за ним. Утренняя прохлада обманчива, а пробежка не холодит. Мы стартуем. Центральный парк — самое тихое сердце Нью-Йорка. Здесь не слышно абсолютно ни единого звука, лишь пение птиц и шум воды, гул маленьких автоматических уборщиков, и невозможно поверить в то, что ты все еще посреди огромного мегаполиса, пока не посмотришь наверх, на огромные силуэты зданий рядом с ним. Здесь пахнет почему-то дымом и хот-догами, иногда — запахом сладкого попкорна. Я бегу наравне с Баки, не стремясь его обогнать, и мы бежим, словно обычные люди, даже медленнее некоторых из них. Мне слегка жарко, но в целом это идеальный баланс между моей энергией и ее тратами. Мне хорошо здесь, в тени деревьев, рядом с Баки. Мы бежим словно вне времени, и я мельком смотрю на его лицо — он задумчив и погружен в себя. Мы бежим, и воздух создает иллюзию легкого ветра, хотя день обещает быть жарким. Мы бежим по знакомому маршруту, по которому иногда ходили, и я вспоминаю те мгновения с трудом. Тогда мы не бредили армией. Кажется, мечтали о чем-то другом. Но я не помню, о чем. Я всегда хотел чего-то большего, недостижимого, стать кем-то, уникальным, может быть. Чего я хочу теперь? Одного лишь человека, который был у меня всегда. Странное равновесие мечт и потребностей с тем, что у меня есть на данный момент. Я останавливаюсь первым не потому, что устал, а потому, что я у знакомого мне дерева. Я касаюсь его рукой. Я словно слышу, как его голос говорит мне о том, что его приняли в армию добровольцем. Как восторг во мне сплетается с леденящим душу страхом утекающих секунд вместе. С войны не возвращаются. Мне даже сейчас больно дышать. Я смотрю на темную гладь маленького озера перед собой. Это уединенный уголок парка, в котором редко ходят люди. Особенно ранним утром буднего дня, и здесь мы абсолютно одни, наедине со своими воспоминаниями. — Ты помнишь? — просто спрашиваю я. Он кивает. Я стою возле дерева, пытаясь вспомнить, что чувствовал тогда к Баки. Мне кажется, я успешно закопал в себе все, что испытывал, и лишь потеря его пробудила во мне все, что я прятал. Оттого я почти потерял часть себя. Когда я увидел его живым, я… Я перестал думать обо всем другом, о чем только мог. Я думал о том, что он может погибнуть, и на этот раз по-настоящему, и это подстегивало меня. И вот я здесь, с ним, но у меня нет ощущения, что я продвинулся. — Не помню никого круче тебя в форме, — признаюсь я, продолжая смотреть на озеро. — Тогда все было иначе. — Он пожимает плечами. Снова. Что я делаю не так, почему он закрывается? Я смотрю на него и вижу его таким же, как и семьдесят лет назад. В этом моя ошибка? Я беру его за руку. Он не понимает, что я не зациклен на нем, потому что хочу спасти. Извиниться за то, что не упал в пропасть за ним. Да, наверное, отчасти, но… Я всегда был зациклен на нем. Прятал это, закопал это в себе, но он всегда был самым для меня. Неважно кем, всегда кем-то самым. Это можно объяснить в двух словах? Я не знаю. Стена между нами чуточку тоньше. Возможно, я лишь придумал ее, но мне важно так думать. Я совершаю что-то странное. Он дергается от неожиданности, когда я подношу его руку к губам и целую ее в центр ладони. Ты всегда был для меня моим персональным супергероем. Разве этого мало? Его взгляд смягчается, и он хочет отнять руку. Я не отпускаю его. Все хуже. Глубже. Сложнее. Твое имя — мой код. Твое имя — и я забываю все принципы и правила, все обещания и задания ради одной цели — найти тебя. Это значит, что я монстр? Это значит, что и я опасен? — Стив.— Он произносит лишь мое имя, но я отлично знаю, что он просит меня не нести бред и не быть дураком. Он не понял. Я не просто люблю его. Я зависим от него. Я прижимаюсь губами к его запястью. Я не знаю, как это выглядит. Для меня это выглядит как чертово признание в том, что я осознаю всю нелепость своих чувств и все равно намерен продолжать. Он привлекает меня к себе, и это практически полноценное объятие. Мы на равных. Его рука ложится на мой затылок, другая на спину. Я и без этого не собираюсь даже двигаться, чтобы нарушить это состояние. Я кладу голову на его плечо, и он прислоняется щекой к моему виску. Я могу стоять так вечно. Я смотрю, как на асфальте дорожки движется тень от дерева. Моя энергия больше не распирает меня. Я обнимаю его в ответ, устраивая руки на его спине. Я не знаю, что можно о нас подумать. Я думаю, что «мы» только начинает существовать. Всю дорогу домой я держу его за руку. От счастья меня разрывает на кучу маленьких вопящих Стиви. Я держу его за руку и не могу перестать слегка сжимать ее. Ты реален. Я реален. Мы стоим посреди переполненного вагона метро, но я не вижу никого из них. Только его. Я ловлю его взгляд на своей улыбке. Смотри, как я счастлив, смотри, как я превращаюсь в счастливого идиота, просто потому, что могу держать тебя за руку. Он отводит взгляд. Но не забирает у меня свою руку. В этой душной, недовольной толпе я, наверное, самый жизнерадостный человек. Я переплетаю свои пальцы с его пальцами. Пожалуйста, можно сюда еще больше людей? Плевать, что будет нечем дышать. Мне не нужно дышать. Мне нужен Баки. Наконец я вижу, что он слабо улыбается и утыкается лбом мне в грудь. Я готов поцеловать его прямо здесь. Во мне все болит от желания сделать это. Я почти решаюсь. Наша остановка. До самого дома я пытаюсь прийти в себя. Я отвлекаюсь на завтрак, но думаю лишь о его руке в моей. Господи боже, я пытаюсь даже приплясывать, готовя завтрак. Я слышу, как он крутит радио. — … А где же Капитан Америка, мистер Старк? — Где бы он ни был, я передаю ему большой привет и прошу любого, кто его увидит, отвесить ему бесстрашного, увесистого пинка в мою честь… Я усмехаюсь. — Мне пинать? — спрашивает Баки из-за моего плеча. Он бесшумно подошел ко мне, а я и не заметил. Мне смешно, и я закусываю губу. Пинка. Юморист. Я скучаю. Немного. Не только по Старку и его язвительности, но и по Наташе. Она была для меня почти первым настоящим другом в этом мире. И Сокол, Сэм. — Ты скучаешь по ним? — спрашивает меня Баки, словно знает, о чем я думаю. Я не хочу ему врать. Я киваю. Это правда, я скучаю. Но не так сильно, как по нему. И рядом никогда не стояло. Я хочу сказать ему это и поворачиваюсь. Он смотрит на меня в упор. Я напрягаюсь, потому что выражение его лица мне незнакомо. Я почти безоружен, одна лопатка в руке. Меня можно ткнуть мордой в конфорку, например. Я настолько напряжен вероятной битвой, что не сразу понимаю, о чем он говорит. — Ты и Старк, — говорит он кратко. Он мрачен. Я все еще думаю, что имею дело с Зимним солдатом. Я и Старк? Я еще никогда так медленно в жизни не думал. Когда я наконец додумываю эту мысль, я готов засмеяться. И еще мне приятно, потому что это словно похоже на ревность. Я кладу руку в район своего сердца. — Никогда, — произношу я торжественнее, чем присягу США. — А… — начинает он, и я улыбаюсь еще шире. — Никогда. Он ошарашен. Он смотрит на мое лицо, скользит по моему телу удивленным взглядом, но я честен. Я не могу сказать, что это из-за него, просто я никогда не чувствовал ничего похожего. Я даже считал, что таким телом меня лишили этого. Я ошибался. Мое тело способно на это. И даже слишком. Он отступает от меня на шаг. Он еще думает о том, что я ни с кем не спал, а я уже иду мимо него. Мне неловко говорить об этом сейчас, пусть я доверяю ему, но перед собой я жалок. Я ложусь на кровать, потому что ноги меня плохо держат. Словно я слишком сильно перенервничал. А я этого даже не заметил. Я больше так не могу, думаю я в очередной раз. Мое тело рано или поздно просто взорвется от потребности в нем. Я должен что-то сделать. — Поцелуй меня, Баки. Я сам еще не отошел от того, что сказал. Я нервничаю, потому что вижу лишь потолок, я даже не слышу, двигается ли он. Я нервно потираю лоб, понимая, что поступил по-идиотски. Я думал, нужен особый момент, но что, если он снова не ответил бы? Я решил спросить прямо, и от страха получить отказ у меня в животе миллион иголок. Я лежу и считаю секунды. И вдруг я понимаю, что он идет ко мне. Я словно во сне смотрю, как он оказывается в моем поле зрения. Я хочу запечатлеть каждую деталь Баки надо мной. Он склоняется к моим губам, и я теряю возможность вдохнуть. Его пальцы держат мой подбородок, а губы совершают что-то воистину неописуемое. Я не могу даже ответить, могу лишь лежать, ощущая этот поцелуй, и чувствовать, как тает все мое тело. Я ощущаю все — и даже слегка шершавый от отрастающей щетины подбородок, задевающий мой, и его невероятный приятный запах, и прикосновение его руки к моему лицу. Мое подобие ответа жалкое, но я пытаюсь сбросить с себя это безвольное состояние, пытаюсь ответить. Его язык задевает мою губу, и я предательски краснею. Его так много и так мало, что я не знаю, чего я хочу от него. Я послушно открываю рот, и его язык задевает небо, щекоча его, после чего снова касается верхней губы. Я абсолютно растерян и понятия не имею, что мне делать. Я жалок для самого себя. Я ощущаю, как он улыбается. Он повторяет ласковое прикосновение губ к моим губам, а я повторяю за ним. Он учит меня, а я учусь, и этот медленный, сбивчивый благодаря мне ритм сводит меня с ума. Я хочу уметь, хочу целовать его на скорости, на страсти, я хочу, чтобы и мой поцелуй делал с ним то же, что и его — со мной. Я не могу даже осознать, чувствую ли я свое тело или нет. Лишь его губы, которые я хочу целовать так же уверенно, как и он меня. Он повторяет для меня снова и снова, от простого к сложному, а я отвлекаюсь на сложное и забываю простое. Я просто совру, если скажу, что мое тело равнодушно к этому. Мое тело реагирует так, как никогда в этой жизни. Мне еще хуже от того, что он сидит на моих бедрах. Это слишком близко. Я хочу все. Я ничего не знаю об отношениях, но я хочу все. Я вдруг понимаю, что я имею права его касаться, и это сигнал для моих рук. Я забираюсь ладонями под его майку, испытывая уже знакомое мне криминальное чувство. Я еще не привык к этому поцелую, как он отстраняется и снимает свою майку. Вряд ли я видел что-то более возбуждающее в своей жизни. Я загипнотизирован движением ткани по его коже, я не могу перестать смотреть на игру его мышц. Он замирает, смотря на меня сверху вниз. Я не могу молчать. Я ощущаю его взгляд на себе. Он настолько реальный, что мне горячо от него, невыносимо горячо. Он снова склоняется к моим губам, и я отвечаю достойно. Я стараюсь. — Верю, — произносит он мне в губы, и я не помню, какие слова знаю. Я могу только странно мычать, парализованный его прикосновениями. Он снова улыбается. Я счастлив. Я ничего не соображаю от переизбытка его внимания. Он ложится рядом со мной, и я наконец могу дышать, ощущая, как пылают мои щеки. Я боюсь даже посмотреть на него. Перед моими глазами он до сих пор снимает майку. Как можно сделать это так невероятно непринужденно, так невероятно красиво? Мы лежим друг рядом с другом. Я не знаю, о чем думает он, но могу лишь повторять в своей голове неведомые мне фантазии, пытаюсь сформулировать, чего я от него хочу. Мое тело знает, чего хочет, и скрыть я этого не могу, но мне гораздо важнее то, что хочет от него мое сознание и моя душа. Я рискую повернуться к нему на бок и подпереть щеку рукой. Я разглядываю его жадно и нагло, а он позволяет мне это делать. Мой взгляд гораздо более аморален, чем мои руки. Своим взглядом я скольжу вдоль всего его тела. Я останавливаю взгляд на поясе его штанов. Есть что-то невероятно возбуждающее в том, что они на его бедрах чуть ниже, чем должны быть. Мне сложно, отчасти все еще стыдно, но я смотрю. Не могу не смотреть. Я словно обжигаюсь взглядом о свидетельство его интереса ко мне. Я со всей доступной мне скоростью перевожу взгляд на его лицо. Мои щеки горят так, что я рискую остаться без них вовсе. Он смеется надо мной. Мой стыд медленно отпускает меня. — Есть хочу, — сообщает он мне буднично, все еще слабо улыбаясь. Ну конечно, завтрак.