Ненавижу

Прости меня, немецкий мальчишка… — Onkel Иван, вам пришло письмо, — маленький мальчик, лет десяти на вид, протянул небольшой конверт большому человеку, сидящему в кресле, и читающему свежую газету. Во всех, без исключения, средствах массовой информации твердили о разгроме «непобедимого» Третьего Рейха. — От кого оно? — даже не посмотрев на арийского ребенка, сухо бросил Иван. — Тут… тут написано по-русски, а я только говорить могу, — дрожащим голосом сказал он, вытирая свободной рукой выступившую слезу. — Да, — Иван взял в руки конверт. — Можешь идти, Людвиг. Людвиг Байльшмидт, истинный ариец, младший брат заклятого врага Ивана — Гилберта. И зачем он только согласился опекать его? Ах да… — Эй ты, — стуча зубами от холода, крикнул прусс. — Я замерз! — Не мерзни. — Спасибо, помог! Ты ужасный человек, ужасный русский, я тебя ненавижу! И вообще… — он не успел закончить фразу, как в него прилетела тяжелая шинель Ивана. — Надевай, не такой уж я и плохой. — Она ужасно тяжелая, холодная и… Иван улыбался, слушая гневные речи Гилберта. В конце концов, теперь они вдвоем, и никто не поможет им выбраться из темного зимнего леса. А значит, надо помочь друг другу выжить, несмотря на то, что они враги. Байльшмидт был для него врагом, другом, — какая разница? — он человек, что более важно. — Danke, — пробурчал себе под нос Гилберт, смущенно закрывая лицо воротом шинели. Солнце медленно заходило за горизонт. Температура падала, а значит, нужно было искать место для ночлега. Иван, конечно, мог бы идти дальше — не в первый раз, а вот немец… — Хорошо, — Брагинский остановился и огляделся кругом. — Вон под той елью мы и заночуем, — он указал пальцем на широкое, ветвистое дерево, полностью покрытое снегом. Но у самого ствола оставался участок земли, куда едва-едва попадали хлопья снега, тем самым создавая довольно ровную и неглубокую поверхность. Собрав немного более-менее сухого хвороста, он вернулся к немцу, сидящему на земле и дрожащему от холода. — Почему… так долго? — Ну, уж извини. Сейчас, немчура, согреемся. Он поднес зажженную спичку к хворосту и он, медленно, но все же разгорелся, превращаясь в неплохой костер. — А это безопасно? — сев поближе к Ивану и поднося посиневшие руки к огню, спросил Гилберт. — Я имею в виду, нас никто не заметит? — А разве не все равно? Умереть от холода ты считаешь лучшей смертью, нежели быть убитыми врагом? В конце-то концов, эта территория оккупирована немцами, тебе-то чего бояться? — А я и не за себя боюсь… то есть заткнись! Русский засмеялся, а затем крепко обнял немца, прижимая того к себе. — Я тебя ненавижу. — Я знаю, знаю… — Иван закрыл глаза и уткнулся носом в макушку Гилберта. — А знаешь что, у меня брат есть, — нежно улыбаясь, внезапно выпалил Гил. — Маленький и белобрысый, как птенчик. Я его люблю очень… Людвигом звать. А у тебя… есть семья? — Семья… — Иван вспоминал довоенные годы, когда ему было не больше пятнадцати. — У меня есть две сестренки…. Ольга и Наташенька, — как же он скучал по ним. — Береги их. Семья для человека - самое главное. Я бы не смог жить, зная, что где-то в холоде и голоде страдает мой Людвиг… Все, я спать хочу, — уткнувшись лицом в грудь русскому, он крепко прижался к Ивану. — Спи спокойно, мальчишка. Проснулся Брагинский из-за того, что замерз. Шинель свою он отдал немцу, которой они вдвоем укрывались ночью. Шинели не было, также как и Гилберта. — Гилберт! — крикнул Иван, вскакивая ноги. Где-то недалеко прозвучал звук выстрела, а через секунду еще один. Он кинулся на звук, раздвигая пышные ветки елей и проваливаясь в глубокий снег. Он остановился и прислушался: где-то рядом, торжественно, Гилберт вещал: — Ich werde nicht wiederkommen, ich bin kein Mörder! Очередной выстрел прозвучал совсем рядом, и Иван постарался бежать быстрее. Отодвинув последнюю ветку, он замер. Перед ним стоял Гилберт, в одной руке держа свой пистолет, а другой зажимая рану. Алая кровь струилась фонтаном, ноги не держали и, качнувшись, он упал на снег, шепча одними губами: «Lebe wohl». Недалеко от него лежал труп немецкого офицера, который давно охотился за головой Ивана… Иван замер, не веря своим глазам. Вот, буквально несколько часов назад, Гилберт в своей обычной манере кричал и бранился, обвиняя во всех грехах русского, а теперь лежит перед ним и смотрит в небо. На стеклянные глаза падают снежинки, тая, соприкасаясь еще с теплой плотью мертвеца. — Нет, ты притворяешься! — он дотронулся рукой до лица Байльшмидта. — Проснись, давай же! Ответа не последовало, впрочем, как и какого-либо движения со стороны немца. Иван понимал, что тот мертв, но признавать этого он не желал. Он не мог поверить, что этот мальчишка мог вот так вот погибнуть, да еще и от руки своих же союзников. — Глупый, глупый мальчишка… — русский упал на колени, беря в ладонь руку прусса и крепко сжимая ее. — Прости меня, Гилберт, прости… На конверте корявым почерком было выведено имя отправителя: «Гилберт Байльшмидт». Сердце русского ушло в пятки и, трясущимися руками, он распечатал конверт. «Дорогой Иван, Если я умру, знай, что я шел на это с полной уверенностью в себе и готов принять судьбу. Конечно, ты расстроишься, и будешь винить во всем себя. Хотел бы я видеть в этот момент твое лицо. Не стоит. Ты поступал всегда верно и по совести, и я тоже мечтаю стать таким же. Это мой выбор. P.S. позаботься о моем брате, воспитай из него достойного человека.

Ich liebe dich, русский. Встретимся по ту сторону жизни…»

Удивительно, как небольшой клочок бумаги способен перевернуть все вверх дном. Некогда спокойный, сейчас Иван едва сдерживался, что бы не завыть от боли, что разрывала его душу.

Я не забуду тебя, немецкий мальчишка…