Цикута

      Курт боится даже взглядом встретиться с Питером, не то что заговорить. Змей прекрасно знает, о чем будет разговор, и старательно его избегает. После той внезапной для обоих близости Питер и Курт практически не перекинулись ни словом. И кристально ясно, что долго такой молчанки спидстер не вынесет, навяжет предмету своего обожания беседу любым способом — особенно теперь, когда Ртуть уверен, что он не только любит, но и любим.       Как только язык повернулся такое сказать.       Вагнер мучительно краснеет каждый раз, когда вспоминает об этом — а вспоминает он часто, невольная ложь не дает ему покоя, тревожа сильнее, чем факт, что они с Питером переспали. И ведь наверняка очень скоро придется как-то объясняться.       Максимофф ловит его на выходе из кабинета биологии — сияет, как начищенный пятак. Курт крепче вцепляется в учебники, когда Питер подхватывает его под локоть, боится, что пальцы Ртути снова совершат невозможное и заставят потерять голову, утратить контроль над чувствами. Но ничего подобного не происходит, и это заставляет Вагнера утвердиться в мрачном подозрении: дело не в Питере. В чем-то или в ком-то другом.       — Если ты прячешься, потому что боишься меня, это ты совершенно зря, — жарко шепчет Питер. — Ты только еще больше влюбил меня в себя. Черт, я и не думал, что ты можешь быть таким!       — Мы можем об этом поговорить? — отзывается Курт. Увлекает спидстера к окну, под какой-то разлапистый фикус, и там тихо, но твердо говорит: — Питер, это больше не должно повториться.       — Нет? А мне показалось, тебе вчера понравилось, — удивленно поднимает брови Максимофф. И без спроса гладит Курта по внутренней стороне бедра, заставляя Змея нервно сдвинуть колени. — Слушай, если что-то не так, ты всегда можешь просто сказать мне, и я постараюсь запомнить и учесть. А бояться наших отношений не надо, Курт. Я никогда не сделаю тебе больно — пожалуйста, верь мне.       — Это я сделаю тебе больно. Прямо сейчас, — с отчаянием говорит Змей. И выдыхает: — Наших отношений нет, Питер. Никогда не было.       — А что же было? — Максимофф еще пытается улыбаться, но уже чувствует серьезность Вагнера, и его и без того темные глаза стремительно чернеют в ожидании нового удара.       — Это было… какое-то сумасшествие. Я спятил и зачем-то навязал тебе себя, а ты в это поверил, — спутанно пытается объяснить Курт. — Да, мне было с тобой хорошо — но не знаю, можешь ли ты себе представить, как я себя чувствую с тех пор. Меня мутит от самого себя, когда я вспоминаю, как себя вел. Это не должно, не может повторяться. Пожалуйста, пойми.       Питер медленно качает головой. Курт пытается представить себя на его месте — Ртути, наверное, тяжело расставаться с мечтой, которая уже была у него в руках. И тогда Вагнер пускает в ход решающий, по его мнению, аргумент; наклоняется к уху Питера и доверительным шепотом сообщает: — Знаешь… мне кажется, если бы вчера вместо тебя в комнату в это время зашел кто-то другой, я был бы таким же. Стал бы вешаться на шею первому, кто подвернется. Просто подвернулся ты, вот и все.       Питер отшатывается. И беспомощно напоминает: — Но ты… Курт, ты же сам вчера сказал, что тоже меня любишь!       Вагнер заливается жгучим, болезненным румянцем.       — Я солгал.       — Но зачем? — глаза Питера — бездонные озера боли. Избегая смотреть ему в лицо, Курт разглядывает облупившийся лак на оконной раме. И смущенно мотает головой: — Я не знаю. Прости. Ты сказал, а я почему-то за тобой повторил. Но это была неправда. Я не могу любить тебя, — Вагнер вколачивает каждое слово Ртути в самый мозг, выстраивая в голове у юноши прочную картинку: вот точка в их истории, больше похожая на удар кинжалом в спину, вот над этой историей могильная плита, а вот и крест сверху. И даты на этой плите отмеряют промежуток времени длиной всего в один вечер.       — Исчезни, — просит Питер, прижимаясь лбом к ледяному оконному стеклу. Курт, как кажется спидстеру, повинуется даже с радостью, поспешно исчезает с негромким хлопком, и Максимофф остается один на один с опустошающей его горечью.       Питеру хочется разорвать себе грудь и вырвать сердце, чтобы оно, замерев, перестало так остро болеть.