Цикута

      Заклеить порез у Курта не выходит. Пластырь не удерживается на подвижной ладони, все время отклеиваясь. И Вагнер опасается, что по этой же причине порез не будет затягиваться. Поэтому на какое-то время юноша остается в своей комнате и баюкает пострадавшую ладонь, сидя на своей кровати; держит руку неподвижно, дожидаясь, хотя бы когда перестанет идти кровь.       Дверь чуть слышно скрипит, приоткрываясь, и в комнату боком проскальзывает Питер. Сразу с порога вскидывая руки в примирительном жесте: — Лапать не буду. Понял, тебя бесит. Я извиниться. Как ладонь?       — По меньшей мере, она по-прежнему при мне, — вздыхает Курт. Питер, который добровольно отказывается от возможности выражать себя в касаниях, вынужденный ограничиваться лишь жадными взглядами, кажется ему еще более опасным. — Но, по-моему, заживать она не спешит. Вот, посмотри, как тебе кажется? — Вагнер тянет к Питеру ладонь, готовый в любую секунду отдернуть руку и отскочить, если Максимоффу взбредет в голову нарушить собственное же обещание.       Приглашением Питер пользуется тут же и моментально подсаживается к Курту. Самыми кончиками пальцев касается синей кожи, мягко поворачивая трехпалую ладонь, чтобы было удобнее рассмотреть ранку, — Змей напрягается, и на хрупком запястье завораживающе четко проступает пульсирующая жилка, Питеру приходится сделать над собой усилие, чтобы сделать над собой усилие и смотреть только туда, куда разрешил сам Вагнер.       Курт же вздрагивает совсем по иной причине — его снова догоняет ощущение чьих-то незримых пальцев на теле, а потом и боль. Но в этот раз ее источник отнюдь не в ладони. Боль иглой прошивает грудную клетку почти насквозь, а потом медленно слабеет, растекается по телу, растворяясь в крови.       Руки Питера вдруг становятся волнующе обжигающими; Курт покрывается мурашками и шумно выдыхает, когда пальцы спидстера скользят по запястью, поперек нежной сетки вен. Это чувство для Вагнера в новинку: не просто впервые за долгое время не хочется, чтобы его тело наконец оставили в покое, — напротив, впервые в жизни Курт готов безоглядно растворяться в чужих прикосновениях. И, кажется, даже будет способен от разочарования укусить Питера, если тот вздумает так некстати вспомнить об обещанной неприкосновенности Змея.       Привлеченный изменившимся дыханием Курта, Питер поднимает голову — и сталкивается с неожиданно жадным взглядом оранжевых глаз, кажущимся жарким и широким. Этот взгляд совершенно не вяжется с тем, как Вагнер вел себя ранее. Питеру кажется, что огромные ночные глаза зовут его рискнуть. И Максимофф с замиранием сердца рискует, вопреки запрету на прикосновения осторожно гладит Курта по щеке. Никакого отпора Питер не встречает; более того, Курт сам льнет щекой к ласкающей руке, гипнотизирует не только взглядом, но и всем телом, и узоры на синей коже соблазнительной щекоткой скользят по ладони Максимоффа.       Питер бегло задумывается о том, что совершает ошибку, когда прижимается губами к зовуще приоткрытым губам Курта. И дело вовсе не в том, что Вагнер откровенно не умеет целоваться. Напротив, мысль о совершенной неопытности и невинности Курта волнует еще сильнее. Питера тревожит то, что подобное поведение Змею обычно совершенно не свойственно. Никогда не напрашивающийся на ласку Курт сейчас жмется к Ртути так, словно от тесных объятий зависит если не его жизнь, то как минимум его рассудок. Запрокидывает голову, позволяя Питеру целовать тонкую кожу на шее, и сладко и часто дышит у Максимоффа над ухом, выдыхая на грани стона.       В груди у Курта огнем проворачивается вторая игла, растворяясь в крови так же быстро, и одурманивает окончательно. Змей забирается хвостом под футболку Питера и гладит крепкую спину, млея от того, как жарких прикосновений кожи к коже становится больше.       — Хочу тебя, — почти рычит Ртуть в кратких паузах между поцелуями, комкает в пальцах футболку Вагнера, тянет на себя, пока ткань не начинает трещать. Курт, который тоже хочет — все его тело практически кричит об этом, желая, чтобы его ласкали и любили, — поспешно кивает несколько раз. И — ах, как замечательно, что у Ртути такие проворные руки, что сам он весь — как серебристая молния, что одежда для него — всего лишь секундная помеха.       Питера смущает и одновременно пьянит то, как легко Курт поддается его пальцам, почти не зажимаясь, словно ему совсем не страшно заниматься сексом с парнем в первый раз; напротив, скромный католик ухитряется откровенно подставляться, призывно и бесстыдно раскрываясь всем телом, сжимается вокруг пальцев Питера, не пытаясь их вытолкнуть. Еще так недавно бывший недотрогой Вагнер сам подается тазом навстречу, ведя себя в несколько раз смелее и разнузданнее, чем Максимофф мог от него ожидать. И на миг на краю сознания Ртути снова смутной тревогой трепещет мысль об ошибке.       А Курт бы, несомненно, боялся и опасливо зажимался — если бы не проклятое наваждение. Две горячие иглы пронзают сердце крест-накрест, заставляя забыть и стыд, и боль, заставляя желать самых интимных прикосновений и ласк. Змей громко, не смущаясь, стонет, когда Питер начинает заполнять его изнутри, целует и кусает прижатую к его губам ладонь. Максимофф двигается медленно, узости ректума хватает, чтобы заставить его кончить раньше, чем юноша успевает нарастить темп; следом Вагнер с соблазнительным животным стоном изливается Питеру в ладонь и обмякает. Ртуть гладит бедра любовника, уткнувшись кончиком носа в хрупкую ключицу, а Змей очень скоро начинает под его руками плавно перетекать в другую позу, вынуждая выражать нежность по-иному.       Курт медленно переворачивается набок, поворачиваясь к Питеру спиной. Иглы мягко выскальзывают из груди Вагнера, а вместе с ними пропадает и жаркое возбуждение, исчезает безумная жажда прикосновений, остаются только боль и неловкость, которые от юноши больше ничего не заслоняет. Курту хочется зарыться лицом в подушку, да там и задохнуться, когда он со стыдом вспоминает, что и как только что делал. И ведь эти минуты будет помнить не только он один — Максимофф наверняка тоже их не забудет.       — Я люблю тебя, — шепчет Питер. Обнимает сзади, ласково целует между лопаток — а Курт судорожно пытается понять, как ровно эти же прикосновения всего несколько минут назад казались ему такими нужными и поднимали внутри настоящую бурю. Сейчас руки и губы Питера не отзываются в душе ничем, кроме нервного смущения. И даже хуже — у Вагнера едва получается сдерживать ползущую по телу липкую дрожь.       — Я тебя тоже, — машинально отзывается Курт. И пока счастливый Питер, не заметивший неживой фальши в этих словах, оставляет нежные поцелуи на остром синем плече, Змей неотрывно смотрит на свою ладонь. На все так же жадно раскрытый красный полумесяц пореза над запястьем.       На зловещий темно-алый знак на синей коже, с которого, несомненно, все это сегодня и началось.