Четыре четверти пути

Задний двор больницы, небольшая тенистая аллея, огороженная забором, со скамейками, на которых выздоравливающие могли отдохнуть после тяжелого (для них) пути в несколько шагов, встретил Джефи воздухом. Пространством. Тысячей запахов. Обостренное чутье пыталось распознать каждый из них. Обостренный слух реагировал на малейшее движение. Джефи была оглушена и вторично ослеплена, была похожа на сурка, насильно разбуженного во время зимней спячки, решительно не понимающего, где он находится и чего от него ждут. Джокер даже подумал, что сейчас она попросит отвести себя обратно в палату. Нет, конечно. Ни потери, ни темнота не могли сломить её. Сколько не дави рукой на пружину, она распрямится снова, при этом уколов ладонь. И пусть слепоте нельзя было отомстить физическими методами, тем не менее, сути характера Джефи это не меняло. А Джефи в этот момент думала о космосе. Один из старых кошмаров: она снова кружится на его просторах, чувствуя, как предательски быстро заканчивается воздух, и дышит чаще, не пытаясь выиграть лишние несколько секунд агонии, надеясь, что потеряет сознание прежде, чем начнет гореть в атмосфере. На спасение она не рассчитывала. Джеффа удалось спасти, а значит, дело было верным, стоило того. Потом её спрашивали: "Ты не винишь его? Не думаешь, что именно он виноват в твоей смерти?". Дикие глупости. Винить его за то, что на корабль напали? Или за то, что он слишком любил этот корабль? Джефи была уверена, что Джокер сделал бы для неё то же самое. Теперь она немного изменила своё мнение. Он делал больше, намного больше. Что потребовалось ей? Упасть в темноту однажды, сохранив ему жизнь. Он спускался в её персональный ад ежедневно, брал за руку и упорно вел за собой, даже когда ей было страшно, когда хотелось сдаться, когда внутренности словно завязывались узлом от острого приступа ненужности. Может быть, обмен был неравноценным. Теперь она только и могла, что любить его, а в своих способностях правильно показывать это чувство Джефи сомневалась чуть ли не с самого рождения. Сейчас он снова был ведущим, она была ведомой. Шагала, одной рукой держась за локоть Джокера, а другой вцепившись в набалдашник трости. — Измеряйте ею пространство, а не только препятствия, — сказала медсестра, которая эту трость выдала. В голосе медсестры Джефи послышались нотки снисходительности, поэтому первым делом она, совершенно случайно, ударила медсестру в область колена. — Простите, измеряла пространство, — сухо пояснила она, услышав сдавленное "ой". Медсестры стояли ей поперек горла, как и местная еда и проклятые запахи лекарств, словно въевшиеся под кожу. Выздоравливала она и или нет, а из больницы нужно было уходить, спасать рассудок. Глаза щипало от новых (тех самых, с вероятностью успеха в сорок шесть процентов) имплантов. "Приживаются" — оптимистично заметил бы Мордин, пожалуйся она ему, но она не жаловалась, думая про импланты куда более нелестные вещи. — Проклятые импланты, — пробурчала Джефи себе под нос. — Жжется? — тут же отозвался Джокер. — Угу. Тебе песок в глаза никогда не сыпали? — Нет, однокурсники в летной школе были не настолько выдумщиками. — А мне он в глаза иногда сыпался сам. Во время песчаных бурь. Так вот, сейчас еще хуже. — На какой отметке по шкале дерьмометра? — Разбивает дерьмометр и улетает в небеса, — она помедлила и спросила фальшиво-бодрым тоном. — Какого цвета сегодня небо? — Тусклое. Зато я только что приметил облако, похожее на дракона. — Ищи рядом рыцаря. Они могли вести подобные разговоры часами, затрагивая любые темы. Пытались наговориться за все то время, что было проведено в гонке на выживание. Их роман с самого начала был "походным". Военным. Поцелуи в перерывах между миссиями, редкие встречи в её каюте, обсуждение новых дел и свежих сплетен в столовой, неизменное "Удачи, коммандер", ответное "Береги себя, Джокер". И шутки, шутки, всегда шутки. Юмор был мощным оружием, а они оба мастерски владели им. Юмор убивал пафос организации имени трехголового пса, помогал проще относиться к дурацким приказам, поступающим от руководства Альянса и от Совета. Юмор заставлял их оставаться на ногах. Даже их любовь родилась из юмора, проросла сквозь обшивку Нормандии в далеко не самый подходящий момент. Любовь была настоящей, а вот места для нее на карте межгалактической войны не находилось. Спрятанная в самый дальний из отсеков корабля, эта любовь дожидалась, когда же её подберут, очистят от лишнего и позволят зацвести пышным цветом. Что ж, теперь у них было все время, каждая секунда каждого дня. Подходящая возможность если не узнать друг друга заново, то перечитать узнанное ранее, взглянуть на те или иные сцены под другим углом. Подумать только, он мог так и не узнать, что из сладостей она больше всего любит марципан, а "Противостояние" Кинга перечитывала не меньше десяти раз. Она могла так и не узнать, что он бросил смотреть "Доктор Кто" на эре Одиннадцатого, а в компьютерных играх, где нужно управлять самолетами, стабильно проигрывает. По крайней мере, они дожили до "после". Джокер считал эпилог военной эпопеи прологом к другой истории, не столь фантастической, зато предназначенной для двоих, где ему была отведена роль не второго плана. Нашарив тростью одну из скамеек, Джефи без долгих размышлений забралась на нее с ногами, отложила трость в сторону, обняла колени руками и тяжело вздохнула. Джокеру это совсем не понравилось. В её поведении чувствовалась подготовка к одному из тех Серьезных Разговоров, к которым юмор не допускался. — Что такое? — ласково спросил Джокер, присаживаясь рядом. Он хотел и не хотел знать ответ. А может, и так знал его, после недавней панической атаки, в ходе которой Джефи проплакала целый час и забылась беспокойным сном, угадать тему грядущего разговора было несложно. — Я... все время думаю о том, чего не умею, — тихо начала Джефи, усилием воли подавив дрожь в голосе. — Я ведь ничего не умею, кроме как спасать мир. А теперь... нет шансов научиться. — Пока нет. — Или совсем нет. Ты остаешься со мной, потому что веришь в "пока"? — горько спросила она. — Нет! — воскликнул он громче, чем хотел. — Остаюсь с тобой, потому что хочу этого. Я люблю тебя. Вот знаешь, мы одинаково плохо относимся к свадебным обрядам, но одна здравая мысль там мелькает. Насчет "в здравии и в болезни, в радости и в горе". — У нас радости почти не было. — А по-моему была. Я её с первого дня нашего знакомства чувствую. "А ты?" - хотелось добавить ему, но этого не потребовалось. — Извини. Да, я тоже чувствую. Я тоже тебя люблю, — подобные слова Джефи произносила неловко, подсознательно стесняясь их. Джокеру подсознательно все еще хотелось оглядеться по сторонам, чтобы найти того, кому эти слова могли предназначаться. Ну не ему же, в самом деле. Их комплексы отлично дополняли друг друга. На этом, казалось бы, Серьезный Разговор мог завершиться, но Джефи чувствовала, что сказанным хочет быть кое-что еще. — Ты единственное, что у меня осталось. От этого было больно и немного сладко, ведь остался не кто-то, а самый важный. "Типтри", - подумал Джокер. — Ты единственное, что осталось у меня, — эхом ответил он. "Типтри", - подумала Джефи. Если бы у нее тогда было больше времени, если бы она знала, что именно там живут его родные... Если бы у нее было время выяснять, где живут его родные. — В общем-то, я и мир спасать умею хреново, — признала она вслух. — Лучше, чем я умею спасать тебя. — А вот это уже наглая ложь. Не будь тебя, я бы из окна давно выбросилась. — Твоя палата на втором этаже. — Черт. Ну не знаю, вилкой вены бы себе расковыряла. Или... — правильный ответ пришел к ней сам собой. — Я бы просто не очнулась. Точно. Ради чего бы? Они все справляются. Они бы и с моей смертью смирились. Может, я во время комы ничего и не соображала, но если соображала, то вернуться старалась только потому, что меня ждал ты. Джокер осторожно обнял её за плечи, провел рукой по каштановым волосам. При солнечном свете было особенно хорошо видно, насколько бледна Джефи и насколько глубоки синяки под её глазами. "Распинаюсь тут про радость, а она несчастна. Что-то я делаю неправильно. Скорее всего, всё". "Спасибо", - собирался произнести Джокер. А потом намеревался отвлечь Джефи от грустных мыслей, вставить хоть одну шутку, так как серьезность разговора достигла своего пика и пошла на спад. Но у Джефи были другие планы. У жизни были другие планы на Джефи. Шепард напряглась, задрожала как пружина, которая готовится наконец нанести ответный удар, и вскочила со скамейки, ботинками содрав с неё немного оранжевой краски. Джокер, не ожидавший ничего подобного, завалился на бок, посмотрел на Джефи с искренним изумлением. А она ничего не замечала. Или, правильнее будет сказать, наконец-то замечала что-то. Пятна. То тут, то там. В мешанине пятен нельзя было разобрать что-то определенное, но в них определенно не было черноты, ставшей чуть ли не привычной за последние недели (в худшем смысле этого слова). Остальные чувства временно притихли, как гости, приглашенные на вечеринку с сюрпризом, услышавшие, что в замке поворачивается ключ, возвещая о прибытии виновника торжества. В объективной реальности большое пятно, состоящее из нескольких пятен поменьше, имя которому было Джефф, спрашивало у Шепард, что случилось. — Ч-что-то хорошее, — выдавила Джефи, заикаясь от волнения и громко всхлипнула. "Нельзя плакать, вдруг от этого опять все испортится", - успела подумать она перед тем, как, во второй раз за две недели, от души расплакалась. В её мире наконец-то стало светлее.