Подкидыш

+++       На следующий день Тор на ногах чуть ли не с самого раннего утра. Вначале он тренируется, несколько часов подряд задыхаясь в зале на цокольном этаже, потом принимает душ, готовит завтрак, попутно провожая мать, что уходит то ли на съезд одноклассников, то ли просто гулять с подругами.       Ему сложно не заметить, что Фригга все сильнее и сильнее отдаляется. Разговаривает с ним все меньше, почти не обращает на него внимание. Все ещё злится.       Бальдр говорит, что скоро это пройдет. Скоро она успокоится, поймет, что у ее сына есть собственное мнение и собственный взгляд на проблему, нависшую над ними.       Самому Тору от этого не легче, но он держится. Старается больше концентрироваться на Локи, на собственной выдержке, на приближающихся экзаменах и также скорой игре по футболу. Она будет для него последней в роли не только капитана, но и игрока вовсе, поэтому Тор все еще выбивается из сил на тренировках и надеется, что не подведет свою команду.       Когда около одиннадцати он стучится в комнату Локи, дверь неслышно скрипит и открывается. Внутри пусто.       В первую секунду он замирает, а затем понимает, что мальчишка попросту сбежал. Даже без телефона, ведь тот все еще на тумбочке у постели.       И вид пустого пространства, открытого нараспашку окна неслабо бьет под дых, на самом деле. Он сжимает пальцами дверной косяк, стискивает зубы и встряхивает головой, пытаясь убрать яростную пелену.       Локи в любом случае вернется. Должен вернуться.       Ведь он обещал, что они поговорят. Вчера просто перенес на сегодня, но он же обещал и…       Можно ли верить его обещанию теперь? Можно ли доверять ему теперь?       Ванда доверилась, и что?.. Если бы они не успели вовремя, сейчас Локи бы уже не было. Ни здесь, ни вообще, по факту.       Зажмурившись, Тор берет себя в руки. Прикрывает окно, вновь спускается вниз, только в этот раз захватив учебники.       Доверие — это важно. Он знает, уже не раз оступался на этом за все то время с момента, когда познакомился с Локи.       Однако сейчас… Локи будто бы и не Локи вовсе.       С момента возвращения Лафея все его действия и слова были довольно логичными, были довольно обоснованными. Делая шаг за шагом, он не забывал прикрывать спину и всегда был на шаг впереди… Если не отца, то хотя бы себя самого.       После же смерти Лафея… Тор заметил это. Заметил, что что-то произошло.       Сначала сбежал, но при этом поддерживал связь с Вандой. Потом довел себя до нервного срыва, принял наркотики, но при этом отправил подруге сообщение.       В его действиях будто бы потерялся смысл. Сам Локи будто бы потерялся. Казалось, он пытался справиться сам, но все же кричал о помощи. Кричал, только вот так и не докричался.       Ни до кого не докричался.       В больнице вел себя странно. Перепрыгивал со спокойствия на нестабильность, как никогда раньше, но не в смысле, что слишком быстро, а просто… Будто бы иначе. С каким-то постоянным испугом на глубине зрачка, с постоянной неуверенностью в движениях.       Тор присматривался к нему, незаметно и осторожно, но не узнавал его. Не узнавал того яркого, будто появление молнии, мальчишку, не узнавал в нем того чувственного, слишком эмоционального…       Просто не узнавал его.       Этот Локи даже в момент экспрессивной эмоции был другим. Будто бы настоящим, ощутимым и… Проверенным?..       То, как он сорвался тогда на Дарси… Тор почувствовал гнев, ярость и гнилой привкус предательства. Почувствовал, что мальчишка и сам действительно был не рад тому, как его обвели вокруг пальца.       Сравнивая то, что было в начале, и то, что было сейчас… Он видел разницу, но не смог бы объяснить ее.       В Локи будто исчезла та нотка лживой иронии, всегда проскальзывавшая в его словах/движениях.       Значит ли это, что он не лгал на счет притворства?.. И на счет того, что использовал Тора?..       Значит ли это, что теперь он стал настоящим? Что, наконец, перестал притворяться?       Тор не знал. Уже ни в чем не мог быть уверен, если это касалось Локи.       Прошло не мало времени прежде чем он услышал, как открывается входная дверь. Тут же подорвавшись, парень выбежал в коридор.       — Какого черта вообще, а? Ты мало того, что сбежал, так еще и телефон не взял, придурок! Мы вообще-то договаривались на сегодня! — он зло сжал кулаки, но когда мальчишка поднял глаза, весь его запал будто бы разом остыл. Даже если Локи был не Локи, он все еще умел остужать его вот так: на раз-два, всего лишь своим присутствием.       — Я помню. Но если мы договаривались, это не значит, что я должен провести с тобой весь день. — он стянул кеды, заправил прядь волос за ухо. Выпрямился, поднимая с пола несколько пакетов с одеждой. Проходя мимо, сказал: — Я сейчас спущусь. Можешь пока что поставить чайник.       Тор прикрыл глаза и потер лицо рукой. Медленно развернулся назад, в сторону кухни.       Он не знал, что заставило его замереть и остановиться. То ли взгляд Локи, то ли его внешний вид…       Нет, не то чтобы мальчишка выглядел как-то ужасно или… Наоборот. На нем были новые светлые джинсы, прекрасно показывающие длинные стройные ноги и каким-то образом скрывающие появившуюся после больницы худобу, и черная толстовка с капюшоном. Поперек груди белела ясная и понятная надпись: «Не трогай». Буквы только успели врезаться в сознание, как его руки тут же сжались в кулаки. Только после он поднял глаза выше и увидел…       Все те же распущенные черные волосы, только теперь с ярко выделяющейся медно-рыжей довольно широкой прядью. Прядью его настоящих волос. Волос таких же как были у его отца.       И Тор совершенно не знал, что это значит. Возможно, ничего. Возможно, многое.       Буквально месяц назад ему казалось, что он, наконец, узнал Локи Лафейсона. Сейчас же Тор понял, что не уверен, хочет ли узнавать его вообще. +++        Вернувшись в свою комнату и разложив новые вещи в шкафу, он потянулся к той самой коробке, что была спрятана за свитерами и другими пустыми коробками из-под обуви. Достав ее, Локи вывалил магниты и ножи на постель, а затем одним из лезвий поддел дно.       Оно поддалось почти сразу, приподнялось, являя ему с десяток, но чуть больше, сложенных в несколько раз листов бумаги. Локи на миг прикрыл глаза и мотнул головой, отгоняя всякие плохие предчувствия.       Если он будет бояться «подарочков» отца или, не дай бог, его имени, он определенно будет полным идиотом. Хотя бы потому, что это просто смешно.       Его отец мертв. Буквально сегодня утром он самолично развеял его прах, скинув его с самого высокого здания в городе.       Эль и Беннер были с ним. Они поддержали его, помогли и…       Все закончилось. Бояться теперь было бессмысленно.       Пару раз моргнув, Локи вдохнул полной грудью и, подхватив еще и телефон, вышел из комнаты. Внизу, за столом, его уже ждал Тор. Внизу закипал чайник.       — Я последний раз тебя спрашиваю: действительно ли ты понимаешь, на что идешь?.. — он остановился в дверях, прищурившись, посмотрел на затылок чуть напрягшегося «брата». — То, что я тебе расскажу, не должна знать ни одна живая душа. Этим нельзя делиться ни с Бальдром, ни с Тюром, ни с Фриггой. Ни с кем, Тор.       — Так говоришь… Пытаешься напугать меня? — парень не оборачивается, но в защитном жесте переплетает руки на груди. Поджимает губы.       — Нет. Я не хочу сидеть десяток лет в тюрьме за дачу ложных показаний, сокрытие чужих и своих преступлений и еще множество разных вещей. Ты даже не представляешь, как много нынче законов, и как легко они нарушаются, — усмехнувшись, мальчишка вздыхает. В ожидании ответа, касается кончиками пальцев рыжей пряди. Пытается растереть ее в пальцах, будто бы это прах отца.       Тор медлит, но все же говорит:       — Я хочу знать правду. Она останется только между нами.       — Что ж. Отлично. Ты же понимаешь, что залог этого не подписанного контракта — твой язык?.. — мальчишка, наконец, сдвигается с места и со стуком опускает перед парнем коробку. Как раз выключается чайник. Оставив Тора наедине с рифмованными угрозами и убеждениями, он отходит к столешнице и тянется за чашкой. Поясняет между делом: — Можешь всё смотреть, читать… Теперь это не представляет никакой ценности. Чуть позже я собираюсь сжечь их.       — Это… Стихи?.. — парень берет в руку первый листок, разворачивает его и вчитывается. Рифма оказывается так себе, но смысл все же остается на поверхности. Повернувшись к Локи, он зло сжимает челюсти. — Ты издеваешься надо мной? Это что шутка какая-то?!       Мальчишка тихо натянуто смеется и заливает чайный пакетик кипятком, достает вазочку с печеньем.       — Я начну свой долгий и до ужаса нудный рассказ с самого начала, так что следи за сюжетом. Некоторые моменты буду пропускать, потому что ты их уже знаешь, так что.       Он отпивает и начинает. Старается делать свой тон не слишком насмешливым и нарочито скучающим.       — Вся основа моих трений с Лафеем заключалась в его безумии. За несколько, если точнее девять, месяцев до моего рождения он случайно застал мою мать за прогулкой с неким молодым человеком с ярко-зелеными глазами.       Которые он потом, кстати, ему вырезал, но это не суть важно…       Дело в том, что отец действительно любил маму. Любил буквально до помешательства. И естественно, когда на свет появился я, а он заглянул в мое милое личико… Вся его любовь мигом рассыпалась. Затем вновь собралась, только уже в немного иное чувство.       Он возненавидел меня в первые же секунды моей жизни. Первые три, три с половиной года было еще терпимо, после он начал медленно третировать меня. Матери повезло меньше, ее он не трогал лишь первые пятнадцать месяцев.       Ты должен понимать, что все эти числа довольно относительны, я тогда был еще слишком мелким, хоть и помню все… Хотя помню я тоже все как-то смутно.       Что ж, не суть. Я не буду пускаться в долгие объяснения и россказни о всех тех годах, но… Главными его развлечениями были прятки. Даже в самой игре всегда была некоторая устрашающая нотка, но он превращал ее в пляски со смертью. Если находил, избивал, порол, кричал. Делал что угодно, чтобы запугать меня, чтобы показать мне свою ненависть.       Иногда матери удавалось сбежать вместе со мной. Мы неделями или же, если везло, месяцами прятались в домике на каком-то горнолыжном курорте, пока он не приходил за нами.       Тогда я думал, что это случайность или же наоборот судьба, но сейчас я понимаю, что это были обычные «кошки-мышки». Он позволял ей забирать меня, приводить в порядок мои нервы, а затем приезжал за нами.       И все начиналось заново.       Локи вздыхает и отпивает чуть остывшего чая. В горле давно пересохло, а пальцы так сильно сжимают бок кружки, что уже болезненно затекли.       С каждым словом в нем все сильнее разрастается тревожность. Доходить до конца разговора совсем не хочется.       — Твоя мать… Она… — Тор откашливается, нервно перебирает сложенные исписанные странички.       — Да. Он сделал из нее проститутку и главную шлюху в том районе, где находился наш дом. Иногда, если она не успевала спрятать меня на чердаке, я видел это и… Ну, знаешь, такие воспоминания нельзя назвать счастливыми, так что… — ленивым, хоть и напряжённо-нервным жестом мальчишка сбрасывает пару пылинок с подтянутого к локтю рукава и вздыхает. Тор молчит, и это определенно делает ему честь. Уж что-что, а слушать причитания ему сейчас совершенно не хочется. Локи продолжает: — Когда мне было пять с половиной или где-то рядом, мама пропала. Она говорила, что уедет, а затем вернется, обязательно вернется ко мне, но… Знаешь, сейчас я здесь, и я — сирота. Иногда в жизни случается так, что ты просто не можешь сдержать данные тобой обещания.       Тор кивает. Закусывает щеку изнутри и потирает лицо. Поднимается, чтобы тоже налить себе чего-нибудь. Хочется чего-то крепкого, но так как здравый рассудок в приоритете, парень решает отделаться одним лишь чаем. Ещё лучше кофе.       Локи продолжает:       — После пропажи матери он перестал выпускать меня из дома. Сам тоже перестал выходить. День за днем я прятался по комнатам, пытался раздобыть себе еды, делая вылазки на кухню… Иногда он ловил меня. На самом деле каждый раз. Ловил, что-то спрашивал, а затем избивал.       Ох, знаешь пересказывать все это, только вызывать это скорбное выражение на твоем лице. Ну, вот. Опять. Я действительно могу тебе врезать, ты же знаешь, правда?..       Молчишь… Правильно. Лучше молчи, а то еще ляпнешь какую-нибудь глупость, типа «мне так жаль» или «я соболезную»… — Мальчишка кривится, передергивает плечами и отставляет подостывший чай. Чуть сдвигается в сторону, давая Тору место. — Так вот. Где-то около шести Лафей напился и… — вздрагивает, покрывается мурашками, отводит глаза в пол, — Мм, черт, никак не могу выговорить это слово… Я… Я… — голос становится тише. Он зажмуривается, потирает лицо руками и надорванно смеется. Если вначале ему еще смешно, то пару секунд спустя становится очень не по себе. Ком встает в горле и слова никак не складываются. Черт. Черт!       — Изнасилование, малыш. Не нужно бояться произносить это вслух. Лафей мертв. — Тор делает глоток и косится на него одними глазами. Головы не поворачивает. Он старается держаться, оставаться таким же стойким, каким остаётся Локи уже на протяжении очень и очень долгого времени.       Локи поджимает губы, смаргивает пустоту из взгляда и прочищает горло. Говорит четче:       — Он изнасиловал меня будучи в состоянии жесткого алкогольного опьянения. Так было записано в его личном деле, так было и по факту. Мне повезло лишь в том, что когда я пришел в себя, Лафей еще спал. Я не помню как добрался до полицейского участка, не помню, что было после… Дело прошло через суд, затем его посадили, а меня отправили в детский дом, но… Ровно с момента суда и до момента его смерти, как оказалось, все шло по его плану. Торговля оружием и наркотиками, которые остались на «свободе», всё также приносили хороший доход. У него были подопечные, проверенные годами помощники. Проблем со взяточничеством не было никаких.       Он платил, чтобы меня отправили в первый детдом. Платил, чтобы надо мной издевались, чтобы взяли в Игру. Иногда мне кажется, что даже Фенри… Даже он был подставным.       Он вздыхает и потирает лицо ладонями. Эти воспоминания такие странные из-за того, что наполнены одновременно и счастьем, и скорбью.       Локи держится. Продолжает:       — Однако, сейчас этого уже не узнаешь. Они оба, и отец, и тот мелкий, мертвы, из напоминаний о тех временах осталась лишь моя крошка Ванда. Думаю, знакомство с ней стоило тех сложностей, что я встретил там. Определенно стоило.       После первого детдома был второй. Может быть и чуточку лучше, но не сильно. Кто не умел хорошо драться или же был не достаточно сильным, либо сосал, либо спустя пару дней валялся под окнами с перебитым хребтом.       Ты, конечно же, думаешь, что я там был где-то рядом с верхушкой, но это не так. У тебя всегда было слишком хорошее мнение обо мне, это определенно не лучшая твоя черта… И тогда… Как вспоминаю, тут же хочется пойти почистить зубы, потому что при всем моем умении махать руками, руки эти были довольно хлипкими, так что…       — И тебя заставляли… — Тор кривится, хмурится и дергает плечом. Локи надсадно смеется.       — Да ладно тебе. До потери сознания от кислородного голодания доходило не так уж и часто, если честно, тем более опыт, как-никак…       — Это отвратительно.       — Ага, я знаю. Реальная жизнь, называется. Моя реальная жизнь. — они встречаются взглядами, поворачиваясь друг к другу. Локи отворачивается первым, потирает закрытые веки. Чуть помедлив продолжает говорить, но в его голосе больше не так много сарказма и веселья как было до этого. — В десять лет отправили в первую приемную семью. Тогда-то и началось все веселье. Во-первых, это стало точкой отсчета с момента первого «послания». Их отец присылал не слишком часто, только если предвидел что-то действительно знаменательное или важное…       Как ты, наверное, заметил, все послания в стихах. Рифма странная, то появляющаяся, то исчезающая. Это лишь очередная насмешка, очередная издевка. Он боялся, что, как и мать, вырасту творческой личностью… Или же просто не хотел этого… Черт его знает…       Коверкая строки, он пытался в очередной раз задеть меня. Намного больше это не задевало, а пугало. В каком бы штате я не находился, он всегда находил меня и… Да уж.       Во-вторых, я попал в свою первую «семью». О них ничего ужасного сказать не могу, хорошие, добрые и заботливые люди. Я бы там и остался, но… Мой куратор.       Это ложь номер один — он меня не насиловал. Да, ублюдок действительно был педофилом, но… После того, что сделал отец, я бы себя в обиду не дал. До сих пор иногда вспоминаю то чувство… — он передернул плечами и прочистил горло, поняв, что начинает говорить о слишком личном. — Я успел вырубить его до того, как он успел окончательно завалить меня. Однако, по личному делу это прошло как изнасилование. Сколько я тогда слез пролил, до жути ненастоящих и тем не менее до трепета «натуральных»…       Спустя пару-тройку месяцев отдыха в каком-то религиозном приюте, меня отправили во вторую «семью». Те были дотошными, постоянно злыми.       Я задержался у них ненадолго.       Третьи оказались религиозными сектантами. Имели кучу заебов и фобии, пытались парочку и мне всучить, но я вовремя слился.       Тогда мне еще верили, баловали тем, что позволяли менять семью за семьей… Отец, точнее его упоминания, объявлялись не так часто. Раз в пару месяцев, если не в полгода.       Всегда запиской, всегда небольшим стихом и наглой издевкой… Некоторые из тех листков я даже не разворачивал, честно.       В почти что одиннадцать с половиной я оказался в руках «Большого папочки». Под его уверенным взглядом было почти с дюжину таких же как и я беспризорников. Каждому находилась работенка.       Кто-то ухаживал за травой, кто-то крутил косяки, кто-то пересчитывал патроны… Самые милые и неразговорчивые удостаивались «чести» отсасывать ему раз в несколько дней.       Слушать о таком ужасно неприглядно, правда?.. Представь какого там присутствовать.       Когда из подвала выпускают редко, а на улицу — никогда. В воздухе постоянно витает дух марихуаны или мака. Иногда кто-то, перезаряжая оружие, случайно нажимает на курок и… Тут главное быстро упасть на пол, чтобы пуля не отрекошетила прямо в голову.       Я продержался там около восьми месяцев кажется. Придумал план побега, все обставил, подготовил…       И знаешь, что самое дурацкое?.. Я успел забыть, что у него во дворе собака. Если бы не она, убежал бы тихо и незаметно, а так… Пришлось подворотнями укрываться от погони. Правда, в какой-то момент спальный район кончился…       Ты мне не поверишь, но это было как в самом крутом боевике. Я бежал по мосту, над головой пролетали пули… Поняв, что выбора нет, пришлось прыгать. Хорошо еще мама давным-давно показывала основы плаванья, учила держаться на воде, когда купала меня в ванне…       Локи затихает и переплетает руки на груди, борясь с желанием обнять себя за плечи. Тор все еще стоит рядом, на расстоянии тепла, и ждет, пока он продолжит.       — Потом почти полгода я бродяжничал. Оказался в незнакомом городке, ниже по течению, прятался там в одном из тупиков, просил милостыню. Ночью иногда было холодно, да и страх… Накатывал раз за разом. Я даже дышать боялся, казалось кто-то может услышать. Кто-то из тех парней, что в шайке «Большого папочки».       Тогда Лафей, будто знал, что творится, начал медленно показываться. Неспешно раз за разом подставлял меня, давил морально и психически.       Чтобы тебе такое в пример… Ах, точно!.. Школа наша. Дымовая завеса, Стив, никаких следов пожара… Ну, ты помнишь.       В основном всегда происходило что-то похожее. Если кто-то и погибал, меня это никак не касалось. В плане того, что я всегда оставался в живых. Вот.       Отличительной чертой таких происшествий было его излюбленное «Папочка любит тебя, Локи!». Бээ… Это было действительно отвратительно.       Так вот… Перебиваясь объедками или остатками из пиццерий, ночуя в картонных коробках, я смог продержаться полгода. Сейчас на самом деле вспомнить не могу: то ли сам сдался, то ли меня разыскали и забрали в участок…       То, что случилось после… Я думаю, что картонные коробки и извечный голод все же были лучше.       Пятой приемной семьей оказалась странная вдова, лет под сорок. Она была реально чокнутой, ты понимаешь?! — Локи качает головой, закусывает губу и трет шею. С каждым словом внутри образуется все большая пустота, пальцы дрожат. Он говорит: — Когда возвращался из школы, сажала меня на цепь. Толстую такую, массивную; ни одного движения нельзя было сделать, чтобы она не загремела. У меня даже шрам где-то на затылке остался. От ошейника. Она всегда так туго его затягивала…       Однако, что было большущим плюсом, она не мешала мне учиться. Если требовались книги или тетради, всегда покупала, также как и новые шмотки, всю прочую шелуху.       Следила за мной будто сторожевой пес, но вроде бы и не ограничивала… Как две стороны одной монеты. Так странно, правда?.. — он поднимает глаза на хмурого «брата», но тот не поворачивается. Лишь неопределенно хмыкает, разглядывая противоположную стену. — Что ж… Ладно…       Он смущается своей ничтожности и того чувства отвращения, что, видимо, вызывает у Тора. Дальше речь становится чуть сбитой, немного напряженной и быстрой.       Мальчишка рассказывает о том, как сам сбежал от той тетки, как прижился у какого-то барыги, как научился у него всему, чему не смог научиться от Лафея. Когда доходит до «родителей» растаманов, говорить становится трудно. Он открывает окно, недолго дышит рядом с ним.       Взяв себя в руки продолжает.       Обрисовываемые им картины — безвкусны и вульгарны. Вечные вечеринки в дыму от наркотических паров, насильные уколы, и в итоге — зависимость.       В животе урчит, в горле встает тошнотный ком. Локи не знает, как Тор до сих пор слушает это.       — Мне год понадобился, чтобы хоть малость в порядок прийти. Потом тут же отправили в еще одну семью. Тоже заботливые, тоже внимательные… Это они отправили меня на художественные курсы, на танцы, в школу юных джентльменов… Да уж. У них было хорошо, уютно. Прошло два месяца, прежде чем я понял, что именно не так.       Потакая моим прихотям, они все же пытались изменить меня. Комната в резко, мм, мальчишеском стиле, куча ненужного мне спортивного инвентаря, брутальная одежда… Я не то чтобы терпел, просто старался не реагировать, а потом «мать» решила обрезать мне волосы.       На следующее утро в их доме меня не было. За четыре месяца перерыва успел многое. И приторговывал, и внедрялся в разные банды… Развлекался как мог, в общем. Пару раз брал заказы, в роли киллера, но мне не очень понравилось, так что… Решил в это не ввязываться.       Последней моей приемной семьей были те два гомика, в прошлом году. Я вижу как дергается твой глаз, Тор. У меня действительно есть объяснение такому неприкрытому оскорблению.       Дело в том, что в какую бы семью я не попал, везде был один и тот же неписанный закон: не трогать меня. В плане, что мне можно было вкалывать наркоту, меня можно было избивать, заставлять отсасывать в туалете, пока якобы никто не видит…       «Трогать» меня было запрещено.       Сеть Лафея была действительно обширной. Он не только всегда знал мое местоположение, но и мое «положение» тоже.       Я не знаю чего добивались те двое, но им, видимо, жилось скучно. Каждый день был провокацией от начала и до конца. Ненавязчивые прикосновения, чувства напоказ в моём присутствии, завуалированные пошлые намеки…       Это было действительно грязно и слишком пошло. Они, когда брали меня к себе, видимо, решили, что берут этакого сладкого малыша, которого можно ебать ночи напролет.       Ага. Сейчас. Разбежались.       Кто-то из шестерок отца, видимо, объяснил им, в чем дело, еще в самом начале, но… Ты правда думаешь, они послушались?!       Был один раз, я так смеялся тогда, черт. Один из них короче решил «попытать счастье» и поцеловал меня. Даже не в общественном месте, дома, на кухне, чуть позже ужина.       Следующим вечером он вернулся домой с полностью загипсованной рукой. Днем просто «случайно» попал в аварию, был так рад, что еще жив остался…       В этом плане, я действительно не понимаю, почему ты еще жив. Ну, после всего, что было… — он пожимает плечами, проходится пальцами по волосам, приглаживая их. Вдруг дергается. — Ох, черт, я вдруг понял. Подожди-ка…       Он тянется к заднему карману и достает еще один клочок. Разворачивает его, дрожащими руками. Вчитывается.       Тор смотрит на него. Не на лист, на Локи, и борется с желанием коснуться. Просто потянуть его за локоть и прижать к себе.       То, что сейчас слышит, слишком и чересчур больно. До бухающего в груди сердца страшно. Он не может себе представить, что делал бы, как бы выпутывался сам, но…       Что тут сделаешь? Все, что остается — продолжать идти. Не останавливаться. Не оглядываться.       Слова Локи о том, что после сотворенного отцом его никто не трогал, разливаются теплом в его сердце. Локи не такой хрупкий, каким кажется, но Тор рад, что больше никто не причинил ему «такой» боли.       Пока он вчитывается в лист, Тор медленно поднимает руку и протягивает её к медной пряди. За пару сантиметров до замечает, как Локи каменеет.       — Могу я… — он негромко бормочет, откашливается, водя пересохшим языком по небу и сглатывая вязкую слюну.       Локи нервно настороженно подбирается, борется с тем, чтобы отойти на шаг, чтобы отскочить к противоположной стене. Но кивает.       Это же Тор. Это же…       Парень поворачивается к нему всем корпусом и касается самых кончиков его волос. Первые пару секунд боится обжечься, настолько сильно они напоминают огонек, но затем все же чуть отпускает себя. Пытается расслабиться.       — Почему сейчас?.. — подушечки пальцев ведут по всей длине, растирают прядь в пальцах, в желании узнать насколько она настоящая.       Локи хмурится, но все же отвечает.       — Я не мой отец. И не моя мать. Я нечто большее, объединившее в себе качества их обоих.       «— Я потерялся и пытаюсь найти себя всеми возможными способами. Я не знаю как себе помочь.»       Тор кивает, не слышит ту безмолвную, невысказанную мольбу. Его пальцы мягко соскальзывают, ладонь опускается на острое плечо.       Локи не дергается, но вздрагивает. Настороженно задерживает дыхание, молчит.       Тор шепчет:       — Я ничего не сделаю, ладно… — а затем медленно притягивает его к себе, обнимает, утыкаясь кончиком носа в волосы. Локи не двигается, напряженно ждет и боится даже моргнуть.       Внутри него вновь ворочается это чувство, но мальчишка не уверен в нем. Не уверен в том, что хочет его испытывать. Не уверен…       Он не уверен ни в чем.       Тор шепчет:       — Расслабься.       Все, что он может ответить:       — Не могу. Прости, я…       Дергается, отшатывается, вырывается, отскакивает. На шаг, два, бесконечность. Все, что остается Тору — сделать вид, что все в порядке. Получается у него со скрипом.       Локи откашливается. Судорожно растирает шею, пытаясь избавиться от этого удушливого, отвратительного и болезненного жара, растекающегося по коже. В нем нет ничего похожего на возбуждение, нет ничего приятного.       Это раскалённый страх. Затравленный ужас.       Локи тоже пытается делать вид, что он в норме. И у него не получается вовсе.       Он говорит:       — Вот, то, что я хотел показать тебе… — протягивает еще одну страничку, но не может сдвинуться с места. Так и стоит с вытянутой вперед рукой. Тор сжимает челюсти, берет листок и читает. С каждой новой строчкой его сердце наполняется лишь большей болью, а пальцы судорожно мнут бумагу.       «Если сбежишь опять,       Останешься где-то с краю.       Останься-ка лучше здесь,       Где люди тебя привлекают.       Но если решишь уйти (ты глуп ведь, как я считаю),       То следующей остановкой       На новом твоём пути,       Останется место, что полно тёплых американских мечтаний.       Там ты найдёшь и защиту, и кров,       И льва, что руку полож, вот-вот откусить по локоть готов.       Переборешь его, победишь стократ,       Мы встретимся вновь (правда будет это финальный твоей жизни этап).»       Чтобы поднять глаза на Локи, ему требуется время. Чтобы чуть удержать себя от поспешных выводов, не требуется ничего. Просто не успевает потребоваться.       — Это…       Все на что его хватает — одно слово, больше похожее на звук отчаянья. Болезненного такого, глубокого.       — Да. Да, это то, о чем ты думаешь. — мальчишка кивает, в глаза не смотрит, делает шаг назад. Сейчас в любом случае решится его судьба. Он почти готов к тому, что парень кинется на него с кулаками. Ну, в плане, готов принять это. Принять побои.       Потому что на самом деле он их заслужил. Это не акт поднятия кармы за счет самобичевания, но констатация факта.       Он заслужил Тора, который ударит его. Он заслужил Тора, который посмотрит на него с ненавистью. Он заслужил Тора, который отвергнет его.       — С самого начала все это было спланированно. Все это тоже было частью плана Лафея. «Мы» были частью его плана. И ты… Ты был частью моего плана.       Он хотел бы продолжить говорить, но это немного сложно. К горло подкатывают комья страха и агонии, к глазам подкатывают слезы.       Он еще слаб, он не уверен ни в себе, ни в окружающих… Эль сказала, что если он будет ежедневно работать над собой, если будет отгонять депрессивные мысли, то уже через неделю ему станет не лучше, но чуть легче. Прошли всего сутки. Нет, меньше.       И Локи чувствует как дрожат колени. Он не может позволить им подогнуться, но и себе не может помочь продолжить говорить.       Нервно сглатывает.       Тор мнет лист в комок, сжимает в кулаке и смотрит прямо ему в глаза. Кривит губы в отвращении.       Теперь все честно. Между ними нет недомолвок и поэтому Локи с ним согласен. То, как он поступил — отвратительно.       Только вот поступи он иначе, Тор был бы мертв, так что… Уж лучше пусть он останется отвратительным, а Тор живым, ладно?.. Локи справится с этим, знает, что мнение Тора еще переменится, когда он остынет, когда поймет, что по-другому было никак, он…       — Ты.       Он делает шаг, мальчишка заставляет себя остаться на месте. В глазах столько всего, что… У них обоих внутри столько всего, что воздуху не пробиться.       Там и боль, и радость, и, и, и, и… Это перегруз. Что-то нужно скинуть, чтобы не потонуть, только вот…       Локи ошарашенно моргает, видя направленную на него ненависть, и просто не успевает уследить за своими губами. Шепчет:       — Не… Надо…       Тут нет никакого уточнения. Он просто напуган, не только очевидной реакцией Тора, но и тем, что творится внутри него уже несколько дней… Он просто растерян, не только из-за этой ситуации в целом, но и странной потерянности себя…       Локи просто не хочет, чтобы Тор делал то, о чем точно пожалеет. Себя ему не жалко, он, что магнитный конструктор, по кусочкам, но кое-как все же соберется. Да, не сейчас, но когда-нибудь… А вот Тор.       Локи — при всем том, что он не может быть с ним прямо сейчас — не хочет делать ему больно. Тор не выглядит таковым, но он тоже хрупкий.       Они оба хрупкие. Они оба всего лишь люди. Всего лишь дети.       — Ты…       Проскальзывают рычащие нотки. Локи просто вдыхает поглубже и закрывает глаза, чуть запрокидывая голову. Ноги напрягаются, от его смешливо-саркастичного настроения не осталось и следа, пальцы впиваются в джинсовую ткань где-то на бедрах.       Он закрывает глаза. Не потому что настолько очевидно трусит. Нет.       Он просто не хочет видеть этого. Не хочет чтобы тот момент, когда кулак Тора врежется в его тело, отпечатался в памяти.       Он просто пытается начать все заново на старом же листе. Он просто пытается потушить, наконец, этот пылающий костер прошлого.       И он просто не хочет, чтобы насилие между ними было и здесь. В его новой старой жизни.       Локи просто не готов к этому. Совсем-совсем не…       Тор медлит. Молчит.       А затем вздыхает.       — Ты можешь добавить что-нибудь еще?..       Вновь обреченность. Он тихо отходит, скрипит ножками стула о кафельный пол, а затем садится.       Мальчишка распахивает глаза, делает шаг и хватается за столешницу. Чувствует, что упадет, если так и продолжит стоять без опоры. Негромко говорит:       — Он знал, что я попаду сюда, и ты… Ты был моим заданием. Я не планировал делать тебе больно. И я… Я не планировал спать с тобой.       Что еще он может сказать?.. Да что бы не сказал, все равно прозвучит как оправдание собственной же никчемности! Бесполезно.       Тор сидит. Сидит и молчит.       Локи чувствует, как это молчание вытягивает из него последние силы.       Затем слышит:       — Все это время я думал, что ты мне солгал. — фраза звучит резким отрывком и впивается в его тонкое, слабое тело тараном для замковых, массивных дверей. Тор продолжает: — Я думал, что те твои слова, просто попытка оградить меня от опасности, попытка оградить меня от Лафея и… Ты вообще понимаешь насколько это смешно должно быть со стороны, а? Я ложился спать и просыпался с мыслью о том, что, когда это кончится, то все наладится. И я… Я верил в это. Я думал, что все эти гребанные страдания — вынужденные, но… — он запрокидывает голову, откидываясь на спинку стула, и зарывается пальцами в волосы. Хрипло смеётся. — Ты лгал мне… Лгал мне всегда, постоянно. Каждое твоё слово было ложью и…       — Тор… — Локи сжимает губы, сжимает кулаки и встаёт ровнее. Он заставляет себя быть сильнее этого.       — Заткнись, ради всего святого, блять! — подрывается и повышает голос. Так знакомо, так привычно… Только теперь Локи не собирается его успокаивать, не собирается вмешиваться. Тор должен сам для себя решить теперь: нужен ли ему Локи или нет. — Ты!.. Ты понимаешь вообще!..       Смотрит очень и очень зло, но мальчишка выдерживает этот взгляд. Внутри разрушается, но снаружи он — Китайская, чёрт побери, стена.       Тор внимательно и очень долго смотрит на него. Медленно спрашивает:       — Я же был у тебя первым, да?..       И Локи вспыхивает. Дергается, пытаясь отойти, но позади столешница. Бежать некуда.       — К-какое это вообще имеет отношение к-к…       — Для меня — большое. — Тор фыркает, качает головой и отворачивается. Его пальцы вновь зарываются в потревоженные пряди. Будто бы в голове столько мыслей, что он хочет выбросить часть собственными руками. Выскрести просто, иначе никак. — Хотя для тебя ведь никогда не имело смысла то, что для меня было важным. Ха-ха, как же… Как же я попал-то, слушай… Я тебя убить сейчас готов, ты понимаешь! Но я не могу этого сделать! И хочу, и не могу, и… Ты убиваешь меня. Не сейчас, на протяжении всех этих месяцев, чёрт побери!       Локи сглатывает тошноту и горечь. Врач говорил, что ему нельзя подвергать себя стрессу.       Локи зажмуривается и кусает щеку изнутри до крови. Врач говорил, что ему нельзя волноваться.       Затем он слышит:       — И… И что дальше? Мм? Ты молчишь. Не говоришь ничего, не пытаешься оправдать себя. Ты принимаешь свою вину, отлично, будем считать, что это достойно того, чтобы я не избил тебя прямо сейчас. — Тор снова смотрит на него. Ждёт. Спрашивает требовательнее: — Что будет дальше, Локи?       Мальчишка вздыхает, откашливается. Медленно начинает:       — Ты должен решить для себя…       — Что мне, блять, решать, а? Что, придурок?! Ты понимаешь, что я просто… Просто… Сука! Я очень и очень зол на тебя. Очень сильно зол. Но я понимаю, что ты не хотел этого. Это, чёрт побери, по твоему лицу видно! — он кричит. Кричит уже давно. Локи отрешенно волнуется как бы Тор не сорвал горло. — Ты хотел защитить меня — защитил. Теперь Лафей мертв, и я спрашиваю тебя, что дальше, блять?!       Локи нервно жует губу и смотрит на него чуть испуганно. Тихо отвечает:       — Я не знаю.       Тор делает вдох и давится на середине. Закашливается.       — В… В смысле? Ты…       — Я не знаю. И я думаю, что… — слова не складываются. Локи делает шаг к выходу. — Тебе лучше идти дальше.       Тор уже не кричит. Он смотрит на то место, где до этого стоял Локи. Его руки безвольно опускаются.       Уже почти на пороге Локи слышит его шепот:       — Ты вот так просто… Так просто уйдёшь?..       — Мне нечего тебе сказать больше. Просто… Идти дальше, колючка.       Он хотел бы, но не может удержаться. Возможно в последний раз прокатывает на языке полюбившуюся кличку и сглатывает, поселяя её где-то внутри себя на веки вечные.       А Тор молчит. Не кричит на него, не срывается, не кидается на него с кулаками… Он молчит. И это молчание убивает Локи сильнее, чем что-либо. +++       Все идёт своим чередом. Он возвращается в школу, сидит на уроках, продолжает общаться с друзьями.       В первые дни до ужаса сложно. После той размолвки с Тором Локи не знает, что с ним происходит. Даже не так…       В тот же день он берет первый альбомный лист и проводит продольную черту, разделяя бумагу на пополам. С одной стороны ставит плюс, с другой минус.       Вначале Локи еще думал, чтобы писать «нравится» и «не нравится», но потом все же решил, что это слишком сложно. Со значками ведь легче, они не предполагают любви или ненависти, не предполагают обожания или отвращения.       Просто плюс. Просто минус.       Самое первое слово, которое он пишет, ложится на разлинованную бумагу карандашом и помещает ровно посередине, поверх разделительной черты.       Это слово «Тор». Это слово — его главная проблема.       В тот день, весь оставшийся день, он спасает себя тем, что углубляется в этот альбомный лист. Затем также углубляется и во второй, и в третий.       Он медленно и аккуратно заполняет колонки. Ни одно слово больше не ложится в середине, потому что он делает это довольно жестко. Если не может определиться, не жалеет времени на раздумья.       Но все же либо плюс, либо минус. И ничего лишнего.       В тот первый день ему кажется, что он справляется. На следующее утро придя в школу, обнимается с Вандой и тут же отшатывается, чуть не выблевывает свой завтрак.       Она сидит вместе с ним в самом дальнем школьном туалете несколько уроков. Она дает ему воду, дает ему таблетки, которые ему прописала Эль.       Локи трясет и колотит почти час. Он не знает, как, почему и зачем это происходит, но каждый раз, когда Ванда начинает тянуться в его сторону, мальчишка шарахается.       Он не может ответить ей, что происходит. Просто как заведенный раз за разом просит ее не трогать его. Не касаться его. Не дотрагиваться до него.       Кажется будто бы он сходит в ума, но… Ванда не уходит и не звонит в психиатрическую клинику. Она разговаривает с ним, помогает ему до основания разобраться с тем, что он чувствует, и она убеждает его, что он в безопасности. Что никто не собирается бить его, что это просто нормальное внедрение в его личное пространство. Нормальное для того, кто находится в общественной среде.       Локи верит ей. Локи кивает, кивает, кивает.       Он вспоминает о том, как обнимался со всеми в день своей выписки из больницы, и его передергивает раз за разом. Хочет уже задаться вопросом о том, почему тогда так не было, но вспоминает свой же разговор с Брюсом.       Он делал то, что должен был. А должен он был показать им всем, что благодарен, что все еще жив и рад их присутствию в его жизни.       Во время очередного звонка с урока Ванда предлагает ему уйти. Просто взять и уйти из школы. Погулять где-нибудь, сходить в кино на тупую комедию, которая последний день в прокате, и сидеть в пустом зале на самых-самых дальних местах.       Он думает не очень долго. Его оценки и знания, оценки и знания его подруги позволяют не то чтобы разок прогулять, но и не являться в школу вообще.       Поэтому они уходят.       Действительно идут в кино и расслабляются там, в одиночестве и смеясь над глупыми второсортными шутками с экрана. Затем прогуливаются по магазинам.       Уже на обратном пути он чувствует, что становится немного лучше. Он продолжает работать над собой. Молча, как мантру повторяет, что прикосновение — всего лишь прикосновение.       Когда они проходят мимо какого-то автомобильного центра, Локи останавливается у одной из витрин. Ванда тихо смеется, говоря, что подмеченный им черный мотоцикл ему не по карману, но в ответ получает лишь усмешку.       Мальчишка идет дальше, но обещает себе зайти сюда чуть позже.       Напоследок, прощаясь, он буквально заставляет Ванду обнять себя. Сначала хватается за ее куртку и зажмуривается, но все же переживает это. Счет выручает вновь. Локи расслабляется, концентрируясь на том, что это всего лишь касание через одежду.       Концентрируясь на том, что это всего лишь касание, а он хочет «выздороветь». Хочет этого очень сильно.       Потому что там — далеко-далеко, но с каждой секундой все ближе — его ждет Тор. Он ждет его полноценного, ждет его цельного и психически здорового.       И дело даже не в том, что Локи боится, мол, парень не примет его и его фобии. Дело в том, что Локи не хочет иметь фобий, находясь рядом с Тором.       Он хочет быть сильным. Хочет быть равным Тору.       Поэтому он продолжает работать над собой. Изо дня в день он заполняет листки, линует столбики и записывает. Не только вещи, но различные черты характера, времена года, мировоззрения, вероисповедания, еду, чувства, ощущения…       Он исследует себя досконально. Исследует себя как первооткрыватель.       Во вторник, на второй день после ссоры с Тором Локи приходит в школу и высиживает все уроки. Он обнимается со всеми, кто этого хочет, хоть и стискивает зубы, стараясь как можно лучше контролировать себя.       Ванда видит это, не заставляет, но хвалит. Касается его не полностью, но изредка и мимолетно.       Напоминает о том, что рядом. О том, что каждый человек может вот так случайно задеть его в толпе или проходя мимо. О том, что ему не нужно шарахаться от этого, как от огня.       К середине недели становится на малость легче. Он просто привыкает и перестает так сильно зацикливаться на этом.       Эль пишет, что такое последствие, как проявление посттравматического расстройства, и что оно нормально. Эль пишет, что гордится им, потому что он справляется.       Когда акцент на прикосновения отходит на второй план, Локи понимает, что постоянно ищет взглядом Тора. Незаметно следит за ним в школе, но пропускает их смежные занятия, отсиживаясь в туалете.       Ему не стоит большого труда заметить, как парень теряет равновесие. Его контроль катится под гору тревожностей, и Локи знает, что в какой-то степени в этом виноват именно он, однако…       Да. Ему хочется как можно скорее вернуть себя, чтобы как можно скорее вернуться к Тору. Но тем не менее, Тор тоже должен понять, что его якорь не всегда сможет быть рядом с ним. Что в какой-то момент, он может оказаться один и должен будет справляться в одиночку.       Локи следит за Тором, наблюдает за прорывающимися изнутри него страданиями и чувствует их также, почти что зеркально, но…       Он не может ускорить время, он упорно работает над собой, не останавливается. Он не может приблизить их «воссоединение» по щелчку пальцев. Это так не работает.       Мальчишка думает, что это в какой-то степени то еще оправдание. Мальчишка думает об этом почти всю неделю.       А потом наступает пятница. +++