Klangfarbenmelodie

— А ты не сильно его ударил? — все-таки взволнованно вздохнул Неа, когда они уже ушли на кухню, где Аллен тут же поставил чайник. Юноша, вспомнив полное страдания лицо Тики, которому уже явно не было больно, прыснул и махнул в ответ рукой.  — Синяк будет, но я еще был добрым, на самом деле, — наигранно спокойно бросил он, памятуя о том, вообще-то, что до этого Микк поцеловал его аж два раза, и это были чертовы первые поцелуи в его жизни. Уже за это стоило отомстить этому повесе и засранцу, потому что Аллен… не был готов к такому!.. Или — был. На самом деле, это было уже не так важно, и стоило, наверное, просто принять все как факт, но… Наверное, Аллену просто не верилось в происходящее. Потому что он… и правда, совершенно окончательно сегодня обрел семью. Частью которой был Тики Микк, с которым он не далее часа назад целовался на лестничной клетке. Черт. Неа, глядя на очень живописные, как видно, метаморфозы на его лице, рассмеялся и покачал головой, явно истолковав все по-своему.  — Маленький куриный палач, — выдавил мужчина сквозь смех, и юноша сердито покраснел.  — Иди ты… Вскоре чай пошел ароматным дымком из чашек, и Аллен устроился напротив брата за столом. Неа принял от него свой напиток и обхватил бокал руками. И — невесело улыбнулся.  — Тики уже вставил мне… — он пожевал губами, как видно решив не ругаться, и мотнул головой. — В общем, он меня уже выругал, да… И теперь… Ругай меня ты, Аллен. Я и правда… такой дурак!.. Но я очень… хочу знать, как вообще все это произошло. Юноша опустил взгляд в чашку, не желая смотреть в этот момент на брата, не желая вообще ему что-либо рассказывать, не желая даже раскрываться ему по этому поводу. Потому что Алиса была его сердцем. Трепетным и бархатным сердцем, сосредоточием слабости и нежности, искренности и света, и Аллен совершенно не горел желанием делиться тайной её происхождения с Неа. Особенно с Неа. Потому что Алиса родилась тогда, когда он почти отчаялся и жил так, словно его уже похоронили: так тяжело было просто дышать. Ему казалось, словно на плечах была целая гора, неподъёмная и массивная, протыкающая острой вершиной небо, и она придавливала Уолкера к земле, словно какое-то жалкое насекомое, которое не было способно защитить себя. Алиса полной грудью вдыхала свежий воздух. Алиса жила и восторженно глядела вперёд. Алиса была добра ко всем окружающим и пыталась обогреть их своих голосом. А Аллен леденел и каменел, с каждым новым днём придавливаемый к земле всё ниже и ниже. Аллен молча захлёбывался в болотной жиже, не позволяя себе даже позвать кого-нибудь на помощь. Аллен же… был ходячим мертвецом. Потому что любимый старший брат погиб из-за него. Потому что Адам охотится за ними. Потому что Адам, его кумир, рядом с которым он провёл всё детство, желал убить всех, кто дорог Аллену. Неа смотрел на юношу мягко, но просяще, и в его золотых глазах — у старика были такие же золотые глаза, только намного холоднее — плескалось беспокойство и желание наконец разобраться. А Аллен не знал, как сказать ему, что Алиса родилась лишь потому, что сам Неа запрещал ему отвлекаться от всех окружавших проблем. Ведь это только сильнее ранит брата, не так ли? — Кросс попросил помочь ему с долгами, — уклончиво протянул он, опустив голову к плечу. — Я к тому времени уже работал у него поваром, и ребята учили меня играть на пианино, а потом Мариан… ну… предложил мне выступать на сцене. Я не смог отказаться, — сбивчиво объяснил он, на самом деле ни разу не соврав, но и не сказав всей правды. Не сказав того, что задыхался к тому времени, и Кросс, заметив это, решил вернуть его к жизни. Неа подавленно вздохнул и потер руками лицо.  — Ну Кросс… — недовольно простонал он, — вот скоти-и-и-на! Ну неужели нельзя было мне хоть сказать, а?.. Я же… ты стал так поздно домой возвращаться, и я волновался жутко, но спросить… Аллен бледно улыбнулся ему в ответ и понимающе кивнул, чувствуя себя абсолютно выжатым. В этом он сам виновен, конечно, был — что Неа его не спрашивал. Потому что брат просто боялся нарушать его личное пространство и как-либо тревожить. Аллен сам добился такого статуса, при котором Неа не осмеливался даже спрашивать о его делах, и это было… на самом деле только теперь он, как и Неа, осознавал весь ужас ситуации. Потому что они жили все это время, стараясь ни словом, ни жестом не тревожить друг друга. Оба изломанные, забитые, совершенно уничтоженные. И не имеющие возможности протянуть руки друг к другу. Потому что Неа боялся задеть Аллена и потревожить, а Аллен считал, в свою очередь, что такая открытая привязанность доломает обоих их окончательно. Только теперь он осознавал, что однажды просто не выдержал бы подобного напряжения в доме и… ох, наверное, удавился бы. Или — сдался Адаму, что даже, пожалуй, намного хуже.  — Ну… Кросс… он… ты на него не злись, Неа, — Аллен вздохнул и потер пальцем висок, делая глоток из своей чашки и обжигая жаром горло. — Это я его молчать попросил. Просто… скажи он про Алису — сказал бы и про фортепиано и пение, и тогда… скандала было бы просто не избежать. А я его не хотел. Брат, тоже отпивший кофе из своей кружки, метнул на него такой загнанный взгляд, что юношу передёрнуло. Он не хотел вредить ему! Не хотел бередить раны, не хотел заставлять чувствовать его виноватым! Аллен хотел, чтобы Неа был счастлив. И все эти одиннадцать лет он искренне считал, что ему будет лучше без такого непутёвого младшего братца, от которого одни лишь проблемы. Честно говоря, он и сейчас так считал, но ни Неа, ни Тики лучше об этом ничего не знать. Потому что если придётся жертвовать кем-то, то Аллен пожертвует собой. Отдаст себя Адаму, примет то, что принадлежит ему по праву наследования, и распрощается со своей маленькой прекрасной семьёй. — Прости, — прошептал мужчина, отвлекая его от не самых приятных размышлений, и длинно вздохнул. — Я запрещал тебе, постоянно запрещал, какой же я идиот… — обречённо простонал он и вдруг мягко улыбнулся, ласково сверкнул глазами. — Знаешь, ты и правда был ужасно похож на Хинако. Хинако… Неа всегда называл ее по имени, когда еще Мана был жив. Потом — перестал. Потому что они вообще говорить перестали, на самом деле. Но для Аллена все было проще. Хинако… Мама. Он не помнил ее, не знал. Неа и Мана рассказывали, она была замечательной. Сами полусироты, не знавшие матери (она была слаба сердцем и умерла при родах) и воспитанные в основном отцом, тоже вскоре скончавшимся, они любили ее как родную, и, когда женщина погибла в перестрелке (Аллену было чуть больше года), тяжело переживали. И поэтому, наверное, так ухватились за Аллена. Который, однако, считал, что совершенно на мать не похож. Но сейчас… это грело душу. Вся чернота из мыслей ускользнула как-то сразу же. Аллен легко улыбнулся.  — П-правда?.. Неа кивнул в ответ и, отставив в сторону свою чашку, мягко погладил его по руке. Вид у него был ностальгически-нежный, какой-то… мечтательный.  — Она же… тоже была певицей, братец. Пела в кафе, — Аллен широко распахнул рот, совершенно ошеломленный подобной новостью, и это… о, это… — Мы очень любили ее, — между тем продолжал Неа со всей той же улыбкой. — А пела она так красиво, что, наверное, именно это пение и было тем, из-за чего Мана полюбил музыку.  — Вы никогда раньше не… не говорили, — юноше показалось, что он куда-то падает. Падает, падает, падает. Совершенно не похожий на маму, которую знал только по одному-единственному портрету, висящему на стене в фамильном доме, он даже помыслить не мог о том, что будет… тоже певицей в кафе. Черт, это было бы смешно, если бы не было так грустно. Потому что мама была прекрасной. Аллен, когда был в отцовском доме, часто засматривался на её портрет, откуда на него глядела недосягаемая и потрясающая женщина. Он помнил её бледное тонкое лицо, длинные рыжие волосы, густой волной спадавшие по плечам до локтей, сверкающие серые глаза, ласковую, какую-то мистическую улыбку в самых уголках губ, и ему часто казалось, что на него смотрела та самая Джоконда, мечтательность которой завораживала многих. Но юноша никогда не считал, что похож на неё. Особенно — сейчас, когда был похож на сморщенного старика, уродливого и обезображенного настолько, что даже не хотелось показывать себя миру. Может, оттого Аллен и закутывался в одежду так плотно, что лишь лицо и было видно. А Неа сейчас вдруг сказал, что он похож на маму. — Точно! — вдруг воскликнул брат, воодушевлённо хлопнув в ладоши, и радостно продолжил: — У меня же есть её фотография, представляешь? Сейчас её принесу! — и умчался к себе в комнату, оставив юношу в совершеннейшем смятении. Когда мужчина вернулся, Аллен уже допил свой чай и теперь в полнейшем раздрае кусал губы, потому что… лица мамы — с того портрета — не видел уже одиннадцать лет. И все… все, что у него от нее было — воспоминание об этом портрете и фантомное ощущение теплых рук, иногда настигающее его по ночам. А теперь еще, как оказалось, голос. И, может быть, фотография. Неа осторожно передал юноше старое фото с немного завернувшимися засаленными уголками и замер на месте, так снова и не сев на свое место. На фотографии были изображены близнецы — еще совсем мелкие, лет по семь-восемь, ровесники самого Аллена на момент аварии. И — молодая женщина в длинном простом платье и с распущенными волосами. Она мягко улыбалась, гладя мальчишек по голове, и доверчиво смотрела в объектив фотоаппарата. Один из мальчишек (кажется, сам Неа, хотя, может, и Мана — тогда близнецов было не отличить) прижался ухом к едва заметно округлившемуся животу женщины и широко улыбался.  — Она была на четвертом месяце беременности тогда, — Неа едва заметно улыбнулся, протягивая руку и взъерошивая Аллену волосы. — Уже тогда знала, как тебя назовет. Перерыла кучу справочников с именами зачем-то… До сих пор помню, — мужчина сел рядом и поставил локти на стол. — Она говорила, ее сын будет тверд как скала — и счастлив как получивший признание музыкант. И ведь даже… даже проверяться никогда не ходила. Отец вечно над ней смеялся. Говорил, а что делать будешь, если родится девочка. Но Хинако всегда только в ответ на это рукой махала. Аллен слушал его как заворожённый, не способный даже и слова сказать, потому что Неа рассказывал о Хинако так нежно, так тепло, и эта доброта его слов, она будто разлилась по кухне, окутывая ощущением защиты, любви, безопасности. Юноша хохотнул, представляя, как Майтра, скорее всего ворчал при разговоре с женщиной, и отчего-то почувствовал себя совершенно счастливым. Он помнил отца Неа — тот был всегда добр к нему, гладил по голове и рассказывал разные научные вещи, в которых мальчишка не понимал ничего, но слушал с нескрываемым восторгом. — Отец очень любил её, — вдруг проговорил Неа со вздохом. — Когда умерла наша мать, Хинако уже была в Семье и помогала ему всем, чем могла. Нас вот как своих воспитывала, — со светлой грустью улыбнулся мужчина, и Аллену внезапно ужасно захотелось его поддержать. Он протянул правую руку к его ладони, лежащей на столе, и не сильно сжал её пальцами. Юноша не знал, что сказать, не знал, что сделать, как успокоить, как подбодрить, а потому он молчал, смотря на поджавшего губы брата, и поглаживал его кисть, пытаясь хоть так показать свою беспокойство. — И даже в этом ты ужасно похож на неё, — улыбнулся Неа, иронично хмыкнув. — А когда ты был на сцене, я даже сначала подумал, что это… Хинако.  — Н-но… — Аллен не смог удержать недоверчивой улыбки и выдохнул, — ведь ты же говорил про Адама, и я так… боялся, что… Мужчина часто замотал головой, прерывая его, и сжал его руку в своих ладонях, не давая отстраниться и испугаться.  — Я когда голос твой услышал, — он сорвал на шепот и благоговейно зажмурился, — сразу решил, что мне чудится, понимаешь?.. и еще подумал тогда — о, я понимаю, почему Тики влюбился по уши в эту девушку, — Аллен прыснул, опуская голову, чтобы не дать брату увидеть своих смущенно полыхающих щек. — А потом… — здесь Неа и сам хохотнул, — он мне сказал, что это ты там, на сцене!.. и я дернулся к тебе, я хотел… прощения попросить. Потому что такое… такой голос не прячут, Аллен, и я… я рад, что все вот так вот произошло. Юноша вздохнул, чувствуя себя совершенно обескураженным, и потер ладонью лоб. На самом деле теперь… теперь и он был рад, что все так произошло и что Микк рассказал его брату правду, потому что иначе... Вообще, если разобраться и рассудить по-хорошему, без Тики они бы с Неа не сидели сейчас вот так за чаем и не говорили о покойной матери Аллена — о том, какой она была замечательной, и как сильно он — о господи, у него не было даже мечты об этом! — на нее похож. Наверное, всё-таки зря юноша ударил его. Микк же из лучших побуждений это сделал. А потом ещё и… о боже, в любви признался, а Уолкер, совершенно растерянный и просто не понимающий, как вести себя в таких ситуациях, в живот ему заехал. Успокаивало лишь то, что он вложил минимум силы в удар. Аллен тяжело вздохнул, глядя на Неа с каким-то доселе не испытываемым трепетом и спокойствием, чувствуя — наконец чувствуя — его тепло и обладая возможностью вернуть это тепло сторицей, и неловко хохотнул, решив, что обязательно извинится перед Тики завтра с утра, иначе стыд сожрёт его. Хотя он и так сожрёт его, если мужчина снова полезет обниматься и целоваться. Юноша обречённо выдохнул, пытаясь казаться не сильно смущённым, и улыбнулся брату. — Я… я тоже рад, — прошептал он, закусив губу, и крепче сжал пальцами его ладонь, ужасно желая спросить про Хинако ещё и испытывая странный, иррациональный испуг. — А мама… ну… она… — Она была замечательной, Аллен, — заверил его Неа с уверенной улыбкой. — И ты… ты был таким же красивым на сцене, как и она. Ужасно похож на неё, — снова как-то даже обескураженно признался он, словно для него самого это стало открытием, и он никак не может успокоиться. Хотя так и было, по всей видимости.  — А расскажи… — Аллен запнулся и закусил губу, не в силах не воспользоваться случаем, но в то же время понимая, что Неа может быть трудно вспоминать это, — что она петь любила?.. Ведь Мана… он же свои вкусы музыкальные имел. А мама…  — Она любила разные колыбельные, — улыбнулся, однако, в ответ мужчина. — И еще — романсы. О, романсы были историей отдельной! — он откинулся на спинку своего стула, отпуская руку юноши и взмахивая руками. — Она обожала именно испанские романсы! И постоянно приговаривала, что любителей испанского искусства в доме нет, какой кошмар! Никто не разделяет ее страсти, всем подавай фортепиано! Аллен засмеялся, жутко удивляясь звонкости своего голоса, и подпер ладонями лицо. Он готов был слушать рассказы об этом вечно — какой замечательной была Хинако, какие у нее были руки, какие глаза, какой голос, что она любила и какие песни пела… Когда-то он все это уже знал, но сейчас ему казалось, что все забыто, потому что в последний раз о маме они с Неа говорили еще перед смертью Маны. И теперь… теперь это было так ошеломляюще хорошо, что Аллен готов был не спать всю ночь. Но Неа, видимо, всё-таки заметив, как юноша медленно зевал, пытаясь не раскрывать рот, покачал головой и, взъерошив распущенные седые волосы, улыбнулся. — Тебе в школу с утра, братишка, так что иди-ка уже спать, — ласково проговорил мужчина, и Аллен счастливо зажмурился, чувствуя, как внутри у него всё трепещет и дрожит, потому что… о боже, они с Неа сидели за одним столом и разговаривали. Сколько он уже мечтал об этом? Как долго желал этого? …все одиннадцать лет они были рядом, но между ними была огромная стена. Которую разбить удалось лишь Тики. Аллен хохотнул, кивая в ответ, и, не сдержавшись и обняв Неа (тот охотно прижал его к себе в таком жесте, словно сам поверить не мог во всё, что сейчас происходило), направился в свою комнату, ощущая себя внезапно слишком уставшим и вымотанным. Проходя мимо Микка, развалившегося прямо в гостиной (тот буквально повалился на диван, кряхтя и стоная, и потребовал не беспокоить его), юноша украдкой поправил одеяло, проводя пальцами рук по его лицу и шее, и, залившись краской, под внимательный и подозрительный взгляд брата, показал спящему мужчине язык, отчего-то желая в этот момент коснуться губами его лба. Уснул Аллен сразу же, как голова его коснулась подушки. И последней мыслью, пролетевшей в его голове, было то, что быть таким счастливым долго просто невозможно. Но ему ужасно этого хотелось. А потому образ Адама — такого, каким он помнил его с детства: черноволосый, с золотыми радужками и сеточкой морщин около глаз — выветрился сразу же, заменяемый видением мамы в просторном светлом платье, близнецов, скачущих около неё, и, неожиданно, Тики, со спокойной и наглой ухмылкой взирающего на него, отчего, кажется, Аллен даже под одеялом раскраснелся настолько, что хотелось провалиться под землю.

~*~*~*~

Тики просыпался медленно, но приятно. Тело явно затекло до безобразия, но тепло компенсировало это неудобство, а еще кто-то гладил по голове и иногда соскальзывал подушечками пальцев на загривок, разгоняя по телу мелкие мурашки. Мужчина потянулся, широко зевая, и уткнулся носом в диванную подушку, не желая так быстро расставаться со сном и ворча себе под нос что-то беззлобно-неразборчивое. Ласковая рука зарылась пальцами в волосы, поглаживая кожу головы, и Микк глубоко вздохнул.  — Ну Ти-и-ки, — тихо усмехнулись ему на ухо, сильнее сжимая волосы в пальцах, — просыпайся. А то твой чай скоро остынет. И у тебя телефон звонил. Тики лениво вскинул свисающую с дивана руку, ловя гладящую его по голове ладонь, и ласково сжал ее, скользнув пальцами по тонкому запястью. Ладонь дернулась — теплая, узкая, нежная, — и ее обладатель обескураженно хохотнул.  — Ну Тики!  — Ну что?.. — поворачивая голову и открывая один глаз, вздохнул Микк. Малыш сидел на диване рядом почти впритирку, и смотрел на него склонив к плечу голову. Белые пряди падают на шею и накрывают щеку, татуировка поверх шрама извивается черной хитрой змеей, губы подрагивают в легкой улыбке. — Звонили и звонили…  — Ну, а вдруг что-то важное? — надулся юноша, больше не пытаясь вырвать ладонь из его руки, а мягко, хотя и неловко, сжимая пальцы на запястье Тики в ответ.  — Не может мне звонить никто важный рано утром… — недовольно сморщил нос мужчина. — И даже Неа не будит меня в такую рань…  — Это не рань! — Малыш надулся еще сильнее (как будто специально будил Тики ради чего-то, но желаемого не получил) и все-таки выдернул ладонь из руки Микка. — Уже девять вообще-то! — заявил он почти обиженно. — И я так каждый день в школу встаю!  — А ты пропусти, — легкомысленно хохотнул Тики, прекрасно понимая, что если будят его так, то Неа уже нет дома, а в школу юноша и без того не пошел. — Днем больше, днем меньше — на экзамены все равно придешь… Аллен возмущённо фыркнул, закатив глаза, и поднялся на ноги. — Вставай давай уже и подвези меня, — проворчал он с сердитым видом. Тики прыснул, отчего-то ужасно благостный (пальцы у Малыша были такие ласковые, что хотелось чувствовать их как можно чаще), но остался лежать на диване, лукаво посматривая на юношу из-под полуопущенных ресниц. — А ты вдруг переклассифицировался из заядлого прогульщика в примерного ученика? — в хитром удивлении приподнял он бровь, с наслаждением наблюдая, как Аллен досадливо морщится, вновь закрываясь за своей маской мрачности и незаинтересованности. — Небось слышу от самого фееричного прогульщика среди моих знакомых, — иронично хмыкнул редиска, бросив на него резкий колючий взгляд, и сразу же отвёл глаза в сторону, сжав челюсти, чтобы казаться невозмутимым и спокойным. Ну что за прелесть. Прячет смущённый румянец за холодностью. Тики глухо хохотнул, пожимая плечами, и, вставая с дивана под внимательный серый взгляд, с улыбкой признался: — А я дома учился, Малыш, — и, заметив, как всё-таки стыдливо вспыхнул Аллен, пряча лицо, добавил, желая насладиться этим зрелищем как можно дольше: — Так что, к слову, могу и с уроками помочь.  — Н-но… — тут же растеряв всю свою невозмутимость, выдавил юноша, — как же вы с Неа тогда познакомились?.. Я думал… думал, вы в университете учились вместе, хотя ты… не очень-то беспокоишься о своем дипломе, — это было подмечено уже с неловкой усмешкой. Тики прошел на кухню и сел за стол, чуть хрустя спиной и ностальгически вздыхая. Их с Неа история знакомства была… о, это что-то с чем-то.  — Мы с твоим братом, — улыбнулся мужчина, — познакомились в музыкальном магазине. Тогда я только нашел его в Киото и еще совсем мало знал. Увидел, как этот обалдуй зашел туда — и обрадовался… А потом, после знакомства, пообещал себе пристрелить его в ближайшее время. Потому что Неа Уолкер назвал джаз унылой нудятиной и махнул рукой на прекрасную Симону Молинари, диск с песнями которой оказался в японском музыкальном магазине просто каким-то чудом. И хотя у Тики была уже вся дискография этой певицы на тот момент, диск этот он все равно купил — как знак того, что однажды пристрелит одного напыщенного болвана, выпустив у него всю обойму. …а недавно вот он из живота у брата этого болвана пулю вынимал и бормотал всякую утешительную чушь — про Алису, музыку, кафе и Неа. Тики искренне надеялся все это время, что, метаясь в бреду, Аллен не запомнил его полных волнения горячечных мольб не умирать. И что никто ему не сказал про то, что он сидел с ним всю ночь, когда очнувшегося от обморока Неа, примчавшегося в палату брата, все-таки удалось отправить спать. Это было слишком сентиментально. Как интересно все-таки повернулась жизнь. Аллен мягко рассмеялся, манерно (видимо, въевшаяся привычка от женского образа) прикрыв ладонью рот, и зажмурился, развеивая этим невинным, но ужасно соблазнительным жестом (или, может быть, это для влюблённого Микка все его жесты казались соблазнительными, а юноша, на самом деле, был слоном в посудной лавке?) все размышления мужчины. — Дай угадаю, — со смешком выдохнул Малыш и весело улыбнулся, вскинув палец правой руки вверх, — он снова завис у полки с каким-нибудь хардкором, при этом понося всё, чья громкость в два раза ниже? — и плутовато сощурился, выглядя в этот момент так привлекательно, так, чёрт подери, аппетитно, что Тики внезапно задумался: а какого чёрта редиска всё ещё не в его объятиях?  — Да-а-а, — длинно протянул мужчина с убитым вздохом. — И поносил он, кстати, не только мою любимую итальянскую джазистку, — заметил он, покачивая головой. — Не знаю, каким чудом Симона Молинари очутилась в японском музыкальном магазине, но именно с нее все и началось. Собственно… изначально не было особо никакого знакомства — мы жестоко разругались прямо в магазине, а потом… о, потом пришлось смоделировать еще одну случайную встречу, — здесь Тики развел руками и коротко усмехнулся, всеми силами удерживая себя от того, чтобы потянуться к хохочущему Малышу и поцеловать его.  — Ты должен был с ним подружиться, сам этого не желая? — невесело вздохнул наконец юноша, отпивая из своей чашки, и озадаченно опустил плечи. Микк легкомысленно скривил губы.  — Не пойми меня превратно, — заметил он, — но я ни с кем не хотел дружить. Вообще никак. И… общаться с людьми у меня получается чаще всего просто на приятельском уровне. С Неа все получилось вообще случайно — он сначала жутко меня бесил, а потом внезапно оказался не таким уж плохим парнем… И в итоге я рассказал ему правду. Тики взглянул на подобравшегося юношу, который взволнованно облизнулся и обхватил пальцами кружку, и с удовольствием пронаблюдал, как тот заворожённо выдохнул: — И как… как брат отреагировал? — О, — многозначительно протянул мужчина, любуясь предвкушающим восторгом во взгляде Аллена, и ухмыльнулся, — он заехал мне в лицо и разбил даже, кажется, нос. А на следующий день приехал рано утром и молчал до самого вечера, пока я не сжалился и не завёл с ним разговор, — нарочито легкомысленно пожал Микк плечами, вспоминая тот сумасшедший день и виноватое лицо друга. — Никогда не думал до того момента, что он такой плакса, — задумчиво пробормотал он, хмыкнув, и услышал вдруг разлившийся по кухне весёлый смех. Аллен зажмурился, сдерживая выступившие слёзы, и прижал ко рту ладонь, слегка пригнувшись к столешнице — белые волосы (они всегда были такими серебристыми?) упали на щеки, обрамляя аккуратное лицо, и извилистая татуировка соблазнительной змеёй поползала по скуле, превращая редиску из замкнутого мрачного мальчишки в симпатичного искреннего юношу.  — Он плакал? — наконец, отсмеявшись, выдохнул Уолкер. — Потому что тебя ударил?..  — Ну он же не любит насилие, — передернул плечами Тики, — что странно, учитывая его статус, как мне кажется… Хотя, — здесь он озадаченно почесал в затылке, — может, это я такая черствая скотина. Что поделать — издержки профессии, — мужчина развел руками и снова присосался к своей кружке. Наконец-то Малыш запомнил, что чай он любит больше кофе.  — Но вы тогда… помирились? — подозрительно поинтересовался юноша, на мгновение обеспокоенно хмурясь, но тут же расслабляясь и снова легко улыбаясь. Тики хохотнул.  — Мы напились, — заявил он, с удовольствием наблюдая за вытянувшимся лицом Малыша, который, как видно, был уверен, что его брат не пьет. О, пьет и еще как. — И тогда я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Достал гитару. Лицо Аллена стало таким восторженным и восхищённым, что Микк даже опешил слегка, а потом сразу же прикусил язык, ругая себя за чрезмерную болтливость в его присутствии. Малыш же теперь заставит его сыграть что-нибудь. Если не спеть. А ликование в глазах редиски говорило именно о том, что пения мужчине не избежать. — И-и-и… — самозабвенно шепнул юноша, в ожидании закусив нижнюю губу, — что было дальше? Тики горестно вздохнул, опустив плечи. — Этот идиот заставил меня играть ему без перерыва и слушал, пока не вырубился, — раздражённо проворчал он, подперев рукой щёку, и взглянул на упоённо ахнувшего Малыша. Нет, ну что же за мальчишка, а. Так хочется наброситься на него прямо сейчас. — Кру-у-уто, — протянул наконец юноша, явно тщетно пытаясь сдержать расползавшиеся в стороны уголки губ. — Я бы тоже хотел тебя послушать… — уже пробубнил он, смущённо спрятав покрасневшее лицо в чашку, и Тики всё же не выдержал: встал со стула и, невозмутимо дойдя до него под удивлённый и с каждой новой секундой всё более потерянный взгляд, сел рядом, прижимая к себе и устраивая непонимающе воскликнувшего Малыша на своих коленях. Ну взрослый он уже или нет? Аллен же сам все время говорил, что Микк знал, чего хотел. Да, знал. Сейчас он хотел, чёрт подери, понежиться в объятиях этого потрясающего мальчишки.  — Ну Тики!.. — юноша недовольно надул губы, вскидывая на него сверкнувшие глаза. — Это ты так сразу решил показать, что не будешь играть мне, да?  — Это я слишком хочу обнять тебя, — вздохнул мужчина, толкая его к себе на грудь и сцепляя руки за его спиной, — потому что играть все равно придется, раз язык за зубами не удержал. Аллен чуть сжал его плечи, в итоге неловко обнимая в ответ за шею, и уткнулся носом в ключицу, глубоко вздыхая и словно совершенно не представляя, куда себя деть. А так и было, скорее всего. Вообще-то Малыш совершенно не умел целоваться, и это значило, что ему просто-напросто не с кем было учиться этому. И это было прекрасно — потому что эти губы, эти скулы, эта шея — все это принадлежало одному Тики, и он намеревался оставлять за собой право собственника еще очень долго. Как долго длится любовь вообще?.. Жаль, что в данной проблеме мужчина был таким же дилетантом, как Малыш — в поцелуях.  — И что же ты играл такое, — поерзав и устроившись поудобнее (маленький сукин сын), тихо поинтересовался Аллен ему на ухо спустя несколько секунд, — что Неа слушал, пока не отрубился?.. Тики погладил юношу по спине, скользнув пальцами по позвонкам и ведя второй рукой по боку. Тот вытянулся как струнка, шумно втянул носом воздух, жарко краснея, и вжал голову в плечи.  — Испанские романсы. Как сейчас помню… Я в юности их любил. Аллен слегка отстранился, заглядывая ему в глаза с таким восхищением, с таким детским восторгом, что мужчина, отчего-то чувствуя себя ну самым настоящим влюблённым без памяти мальчишкой, легко клюнул его в щёку, с довольной улыбкой замечая смущенный взгляд и алый румянец на щеках. Редиска пожевал губами, втянув голову в плечи и сконфуженно ссутулившись (и выглядя ну слишком мило), и неловко хохотнул, вдруг выпаливая: — П-прости за то, что ударил. Я не должен был… прости. Мужчина рассмеялся в ответ, когда Малыш вновь спрятал лицо у него на плече, и, какой-то слишком окрылённый, выдохнул ему в ухо, едва-едва касаясь кожи губами: — Прощу, если поцелуешь. Аллен дернулся, бросая на него загнанный взгляд, стушевался и зажмурился, замотав головой.  — Я… я не умею… — выдохнул он тихо, так и не открывая глаз и нервно цепляясь за рубашку мужчины на груди. И — все равно чуть подаваясь вперед. Стоило весь прошедший год терпеть его безмолвие и раздражаться, чтобы теперь держать на коленях, смущенного и дрожащего от робости и волнения. Тики скорее ощутил, чем понял, что улыбается, и, притянув шумно вздохнувшего юношу к себе ближе, мягко скользнул языком по его нижней губе. Аллен приоткрыл рот шире, прижимаясь к мужчине вплотную, и зарылся пальцами ему в волосы на затылке, на какой-то момент совершенно раскрываясь, беззащитный и ласковый почти до боли. Такой естественный и искренний, что… Тики чуть прикусил ему губу, заставляя широко распахнуть до этого зажмуренные глаза, и с легким сожалением отстранился.  — В школу ты уже стопроцентно опоздал… — рассеянно заметил он непонятно зачем. Малыш снова спрятал полыхающие щеки у него на груди и выдохнул в ответ:  — Знаешь, я уже не уверен, что хочу сегодня туда идти… И быстрее, чем Микк, отчего-то обрадованный, успел хоть слово вставить, добавил: — Но мне нужно сегодня в школу, Тики, так что-либо отвози меня, либо я уже побегу, — и с неохотой попытался выбраться с колен мужчины, но тот лишь сильнее прижал его к себе, ловя губами возмущённый вздох, и уткнулся подбородком в седую макушку, совершенно разнеженный и довольный. Чувствовал ли Микк хоть когда-нибудь что-то такое? Понимал ли, что желание взять, овладеть, присвоить себе слабело перед жаждой просто быть рядом и тискать, прикасаться, почти невинно целовать? Это было удивительно хотя бы потому, что Малыша хотелось видеть постоянно. — Я отвезу тебя, — шепнул Тики, игнорируя бесполезные попытки Аллена вырваться, и погладил его по спине. Юноша сдался, обреченно вздыхая, и потянул мужчину за длинный локон, несильно и почти ласково. Скользнул пальцами по щеке и остановился, чуть приподняв голову за подбородок. Обеспокоенно нахмурился и пробежал подушечками пальцев по шее.  — Говори, — Тики легко усмехнулся, почти догадываясь, что беспокоит юношу, и провел ладонями по его бокам к бедрам, заставляя напрячься и непроизвольно прижаться ближе.  — Мы ведь должны будем сказать Неа, — виновато выдохнул Аллен, заправляя ему волосы за уши и так и замирая (у него были горячие пальцы, и Микк чуть вздрогнул, когда Малыш несильно нажал ими на ямочки у него за ушами). — Но… когда? И как он… как это все вообще будет выглядеть?.. Мужчина притянул его к себе и мягко провел носом по тонкой шее, чувствуя телом чужую взволнованную дрожь и борясь с безумным желанием оставить метку на светлой коже.  — Мы скажем, — пообещал он, потому что ему самого это не на шутку беспокоило (жизнь повернулась и правда весело), — но… не думаю, что сейчас. Скорее уж, когда все это кончится. Аллен согласно кивнул с такой обречённостью и беспокойством на лице, что Тики захотелось хоть как-то поддержать его. Он успокаивающе мазнул губами по скуле, специально задевая линию шрама (и вызывая восхитительную мелкую дрожь), и ласково огладил бока, перебираясь ладонями на спину и пересчитывая пальцами позвонки. Юноша затрепетал, выгнулся навстречу, заливаясь краской и не зная, куда деть сконфуженный взгляд, и резко выставил руки вперёд подобно заслону, лихорадочно выпаливая: — Стоп! Мне в школу надо, Тики, чёрт бы тебя побрал! У меня нет времени с тобой здесь прохлаждаться: экзамены уже совсем скоро! Мужчина с сожалением вздохнул, однако не позволяя ему пока отстраниться, и, все же поцеловав в шею, поднялся к уху.  — Все печально… — выдохнул он и только после этого ссадил Малыша со своих колен, поднимаясь на ноги и приглаживая встрепанные волосы. Юноша вцепился рукой в стол, совершенно обескураженный, как будто его повело, и вскинул на него удивленные глаза.  — П-почему?.. — поинтересовался он. Тики пожал плечами.  — У тебя не будет времени на музыку в этот период, разве нет? — и на меня, мысленно добавил он, но вслух этого не сказал. Аллен тут же замотал головой, словно приходя в себя, и взмахнул руками.  — Непра-а-вда! Конечно, будет! Всегда же было!..  — У тебя выпуск, вообще-то, потому небось и пашете в субботу, — заметил мужчина, легко касаясь его плеча и направляясь к выходу из кухни. — Поехали? Юноша подскочил, что-то забормотав в согласие, и, захватив из комнаты школьную сумку, выскочил вслед за Тики из квартиры, несколько минут провозившись с замком и ключами (Микку показалось это слишком милым, отчего даже привычное при таких ситуациях раздражение куда-то подевалось). Школа редиски оказалась на другом конце города, и добираться до неё пришлось с полчаса, что несказанно удивило мужчину, который отчего-то думал, что Неа отдал брата учиться куда-нибудь в поблизости. Аллен молчал, теребя пальцами, до которых ужасно хотелось прикоснуться без перчаток, лямку сумки, и смотрел в окно, меланхоличный и бесстрастный в своей позе. И когда Тики уже остановил машину у ворот школы (вполне опрятное здание в три этажа), он, смешно нахмурившись, вдруг спросил: — А откуда ты знаешь, что у меня выпуск? Мужчина прыснул, закатив глаза, и, потрепав надувшегося юношу по волосам, легкомысленно пожал плечами. — Так Неа мне про тебя всё уши прожужжал ещё с год назад, Малыш, — признался он, с удовольствием наблюдая за разливающимся на бледном лице румянцем, и несильно толкнул его в плечо, побуждая уже выходить из салона. — Давай, иди, иначе я передумаю и никуда не пущу тебя. Аллен вздрогнул, смущённо поджав губы и явно не зная, что ответить, и, показав ему язык, выскочил из машины, однако уже размеренным и спокойным шагом проходя через ворота. Тики покачал головой, ощущая себя каким-то ужасно… одухотворённым. Таким, словно нашёл что-то волшебное, какую-то чёртову истину, и осознание этого приводило в восторг. Подумать только, взрослый и спокойный Микк, всегда относящийся к окружающему миру с изрядной долей скепсиса и цинизма, влюбился как мальчишка. И ощущает себя таким же влюблённым в нечто прекрасное до потери сознания мальчишкой. Только следующие недели две стоит воздержаться от такого бурного выражения своих желаний, мыслей и эмоций, чтобы не отвлекать Аллена от экзаменов, иначе не поступит редиска никуда, хотя, по словам Неа, тот всё готовился идти на повара. Но Тики отчего-то был уверен, что юноша мечтал о какой-нибудь музыкальной специальности. И также он был уверен, что теперь это не было мечтой. Мужчина отъехал от школы, намереваясь проведать Шерила, которому Адам запретил покидать Японию и который почти всё время проводил в главном доме подле него, лишь на день или два возвращаясь к семье в Госэн. Старик вообще слишком странно себя вёл с тех самых пор, как Аллена ранили. Настолько странно, что Тики даже поверил в те россказни, что слышал ещё в детстве, будто Адам сошёл с ума. Потому что старик дал им фору своим бездействием, но Шерил говорил, что глава ничего не собирается делать и дальше: он даже не наказал Камелота за помощь беглецам и не посылал больше шпионов за наследником. Адам словно ждал чего-то. Ждал Аллена. Или какого-то подходящего момента, чтобы забрать его. И Тики это пугало — и именно поэтому они должны были как можно скорее покинуть страну. Мужчина тяжело вздохнул и подумал, что всё это выглядело очень подозрительно, но никто их них — ни Неа, ни Микк, ни тем более Аллен — сделать с этим ничего не мог. А потому у них не было другого выбора, кроме как бежать.