Klangfarbenmelodie

Неа чувствовал себя нашкодившим ребенком. Он был доволен и счастлив, и он… ну, он не собирался ничего скрывать, конечно же, однако это было все равно как-то нехорошо. Хотя чего там… нехорошо… детский сад — все было очень и очень хреново, вообще-то. Они с Роад провели замечательный вечер на празднике любования сакурой. Мужчина даже с уверенностью мог сказать, что этот вечер имел все шансы оказаться одним из лучших вечеров в его жизни, потому что девушка рядом с ним сияла глазами, совершенно искренне восхищаясь им и умела слушать и рассказывать. И все это вообще было просто потрясающе. Они гуляли по парку, захаживали в разные милые лавочки и даже успели поглазеть на «танцы вишен». Неа ни разу не видел этого на ханами, хотя обожал Японию и знал, что вечера сакуры в таком режиме проводятся каждый год. Да и… он вообще-то довольно редко бывал на ханами несмотря на то, что жил в Японии последние одиннадцать лет. Сначала были проблемы с Алленом и с заработком, потом — университет и напряженная работа (мужчина и с сокурсниками посещал этот праздник всего пару раз за несколько лет учебы, когда на какое-то время позволял себе окунуться в студенческую жизнь). И теперь… Роад скрашивала его существование так же, как и Аллен. Вот только брат все равно расщедривался на нежности довольно редко даже после того, как они между собой все выяснили, и гулять не слишком любил, все больше предпочитая заседать за нотами или учебниками — теперь готовился к поступлению в университет. Хотя было между ними, конечно, нечто большее… Они вообще стали много ближе друг к другу благодаря Тики. И, наверное, именно поэтому Аллен просил Неа приходить на концерты в кафе. И Неа согласился с ним, и… черт, он даже был там — буквально вчера, но все же… В общем, нехорошо (совершенно хреново) было то, что он был там с Роад, на которую, как пообещал Тики, видов иметь не будет. А совершенно хреново это было потому, что даже шлюхи ему не помогли, и сидящую рядом с ним девушку — тоненькую и хрупкую девушку-девочку (которая еще, на минутку, даже не была совершеннолетней) хотелось не просто поцеловать, а… Уолкер краснел и впадал в панику при одной мысли об этом, но последние дня три неизменно отправлялся снимать напряжение в ванную комнату, а не в бордель. И думал, на самом деле, о том, что пора бы сказать о своих чувствах к Роад Тики и церемонно попросить у него ее руки. Но — только после того, как разберется в том, что же творится между его братом и лучшим другом, каждый раз поправлял он себя, когда думал об этом. Потому что между ними что-то определённо точно творилось. Последние дни Аллен с Тики были слишком… трепетными, что ли. Иногда Неа ловил их взгляды, полные чего-то такого странного, жаждущего (особенно у Микка), ужасно взволнованного и… да чёрт подери, это были самые настоящие влюблённые взгляды, вашу мать!

Лучший друг крутил шашни с его младшим братиком! О, как же Неа был зол, когда понял это — тогда как раз был на концерте в кафе (правда, Аллена об этом не предупредил — потому что был с Роад, а та жаловалась на то, что юноша категорически против и общения) и увидел, как Тики ласково целует ему руку. Левую руку, к которой брат никогда и никому не позволял прикасаться. Да и, честно говоря, раньше тоже было заметно, как бережно они друг к другу относятся, но Неа-то думал, что это вполне укладывается в дружеские рамки! А они, чёрт подери!.. О, мужчина хотел в ту же секунду подойди к этим воркующим голубкам и дать Тики в морду просто уже потому, что тот посмел совратить его младшего братика. …или это Аллен совратил его друга?.. Его остановила Роад, озабоченно нахмуренная, и настороженно покачала головой, отчего Неа и успокоился. А чем он сам лучше? Водится с племянницей Микка, надумывает её в жёны взять, прячется от друга и брата, чтобы те не узнали, но при этом против их отношений. Он думал об этом уже второй день, усиленно и тяжело думал, оценивая свои мысли и ощущения, но прийти к правильному ответу так и не смог. Потому что ну… сначала он решил, что ему померещилось, вообще-то. Они с Роад тогда были на вечере сакуры, и девушка на пару минут оставила его, отойдя за сладостями (потому что она знала, где эти сладости находятся, а он — нет). Неа остался один совсем ненадолго, буквально на пару минут, но за это время успел найти в толпе взглядом приметного из-за своего высокого в Японии роста Тики и… девушку, очень, очень похожую на Алису. То есть на Аллена, его милого младшего братика. Видно было не слишком хорошо, вообще-то, и Неа даже не знал точно до сих пор, Аллен ли это был (просто Роад говорила, что и Тики, и Аллен — на фестивале), но тогда они… стояли в обнимку и прилюдно целовались. Неа о таком даже помыслить не мог — чтобы Тики так обнимался с его братом и так… в общем, что у них могут быть такие отношения. До недавнего времени. Он просто хотел, чтобы эти двое подружились, потому что раньше Микк всегда морщил нос при виде юноши, а Аллен даже не здоровался с мужчиной по большей части. И когда эти двое спелись, Уолкер был даже сначала рад. А потом начал замечать это. И, в общем, сцена в кафе просто доказала, что его глюк на самом деле глюком не был, а все это — реальность. И Неа не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, конечно, это казалось ему ужасным — потому что его любимый брат и его лучший друг, вполне вероятно, совсем про него забудут. А с другой — когда думал об этом, мужчина чувствовал себя ужасным эгоистом. Он помнил, как Тики распинался об Алисе, какие у него были глаза при этом и какое обреченно-смиренное выражение лица, когда он пришел и сказал, что его отшили. А у Аллена… у Аллена никогда прежде он не видел такой улыбки даже в свой адрес, хотя, казалось бы, уж насколько трепетно брат относится к нему, если частенько приходит обнять перед сном. И к тому же сам Неа не был лучше — ведь его брат был хотя бы постарше Роад, а Роад… черт подери, ей было всего шестнадцать, а он… В общем, Неа мог понять друга и брата — что те ему не сказали, — потому что помнил тон Микка и его выражение лица, когда тот предупреждал его относительно своей племянницы. И знал, что сам повел бы себя далеко не так спокойно, как Тики. Раньше. Но теперь… все было иначе. Неа взглянул на часы — три после полудня — и глубоко вздохнул, потирая лицо ладонями и чувствуя себя ужасно уставшим и вымотанным. Аллен должен был вернуться через несколько минут с магазина, а у Тики сегодня были какие-то важные дела, отчего тот был вынужден пропустить обед, на котором обычно всегда присутствовал, а старший Уолкер не понимал, что ему делать. Потому что с одной стороны он хотел запретить им такого рода общение, а с другой — хотел сказать, что не против и разрешает. Потому что они были счастливы и, Неа отчётливо видел это, любили друг друга: юноша постоянно всячески старался как-то поддержать Микка, а тот, чёрт подери, относился к нему так мягко и нежно, словно Аллен был каким-то сокровищем, не меньше. — Я дома! — с порога крикнул брат, и Неа в который раз за день горестно вздохнул, убавляя громкость телевизора, при шуме которого можно было продуктивнее размышлять.  — С возвращением! — отозвался он, стараясь звучать как можно более бодро. Аллен собирался готовить рис с карри, а в магазин ходил за натто. Иногда Неа казалось, что это его младший на самом деле старший — а как еще объяснить его покровительственную заботу и то, что у него даже в личной жизни все наладилось быстрее, чего у самого мужчины. Хотя думать об этом было, конечно, странно и… неправильно, на самом деле. Потому что Аллен заслуживал счастья как никто, а Тики — он делал его счастливым, и раз так… не это ли главное? Аллен появился в дверном проеме с пакетом наперевес и помахал им слегка в знак приветствия. И — вдруг прикусил губу, словно хотел попросить о чем-то, но чувствовал себя неловко.  — Слушай, Неа…, а ты… — сбивчиво начал он и тут же замахал руками, шурша покупками и тут же тушуясь: — Ну, если не слишком устал, конечно!.. не мог бы ты мне немного помочь на кухне?.. Старший Уолкер вскинул бровь, стараясь не выглядеть слишком уж удивленным и обеспокоенным, и поспешно кивнул.  — Конечно, какой вопрос! Потому что помогать на кухне с едой брат его звал обычно в том случае, если хотел о чем-то поговорить. Аллен вообще был ужасно самостоятельным и помощи просил в самых редких случаях — либо когда прекрасно сам понимал, что ничего сделать не сможет, либо когда пытался что-то сказать, но никак не был в силах себя заставить. Брат вёл себя как обычно (и как же было приятно, что это «обычно» стало в корне противоположным тому, что было каких-то жалких два-три месяца назад): спокойно расхаживал по кухне, аккуратно расставляя продукты, буквально порхал по полу, и Неа честно не мог представить, в чём вообще был способен помочь ему, но согласно вошёл следом и сиротливо пристроился у стола. Аллен попросил его почистить картошку (и это притом, что мужчина делал это раза два от силы за всю жизнь) и поставил воду на рис, после чего встал рядом со старшим Уолкером и начал мелко резать лук. Руки у юноши, по обыкновению в перчатках (сегодня они были белыми, лёгкими на вид, тоненькими), обращались с ножом так, словно он родился вместе с режущими предметами, и Неа честно несколько минут просто любовался, как брат быстро и плавно орудовал инструментом, как вдруг Аллен, бросив лук в стоящую на огне сковородку, задумчиво промычал, словно хотел задать вопрос, но никак не мог отважиться. И Неа решил помочь ему. Он улыбнулся, стараясь быть как можно спокойнее, и щелкнул брата мокрыми пальцами по носу.  — В чем дело, Аллен? Юноша тут же вскинулся и, кусая губы, замотал головой.  — Ни в чем! Просто я… — он замешкался, взъерошил себе волосы и потер лоб, длинно вздыхая. — Просто я хотел предложить тебе сегодня поехать с нами. Ну-у-у… Со мной и с Тики, вот. На концерт. Но если ты занят, я не!.. Неа протянул руку, обрывая брата на полуслове, и легонько постучал ему по лбу костяшкой согнутого пальца. Он просто чувствовал, как его губы растягивает улыбка, и ничего с собою не мог поделать.  — Ну что ты за дурачок такой, а? Конечно, я с вами съезжу, — мужчина прикусил изнутри щеку и коротко кивнул, подтверждая свои же слова. Если Аллен просит его повторно, это, надо полагать, будет нечто особенное, разве нет? Юноша тут же просиял (ну совершенный ребенок, как же Неа был рад, что он вновь стал таким!) и порывисто обнял его, отложив нож.  — Спасибо!.. Я… не просто… — он мотнул головой и уткнулся носом ему в плечо. Старший Уолкер крепко обнял его в ответ и чмокнул в висок, ощущая себя счастливее всех на свете.  — Это будет просто что-то, что мне понравится, да? — с улыбкой поинтересовался он, и Аллен в ответ как-то насморочно вздохнул.  — Д-да-а, и я хотел… в общем, просто чтобы ты послушал, вот. Неа разулыбался как идиот, которому только то подарили именно то, о чём он мечтал по крайней мере половину жизни, и на мгновение прижал брата крепче, наслаждаясь этим мгновением семейного тепла, чтобы через несколько секунд отстраниться и мягко напомнить, что лук в таком темпе скорее до углей дожарится, чем до прозрачного состояния, на что Аллен вспыхнул как свекла, кидаясь к сковороде и бросая туда уже порезанный имбирь. Мужчина посмотрел на картофелины, смирно лежащие в миске, и вздохнул. За стол они сели только через час, за который успели посмеяться, вспомнить какие-то истории из прошлого, обсудить уровень преступности в городе (юноша оказался прекрасно осведомлён обо всем этом, что несказанно удивило Неа) и послушать радио. А к пяти вечера как раз приехал и Тики, голодный и уставший как собака (снова разбирался с документами и своими заводами\фабриками\чем-то ещё), отчего Аллен, ужасно взволновавшись, повёл его на кухню и почти насильно усадил на стул, сразу же расставляя перед ним тарелки и недовольно хмурясь. Неа наблюдал за ними исподтишка. Сидел за столом уложив голову на руки, уже давно сытый и благостный, и следил, словно еще раз (сам толком не понимал) пытаясь доказать или опровергнуть свои наблюдения, за их общением. После того, как Аллен начал общаться с Тики, он начал отличаться яркой жестикуляцией и мимикой. И сейчас… юноша вдохновленно размахивал руками, сидя рядом с мужчиной и повернувшись к нему вполоборота. Он рассказывал что-то про найденные в интернете джазовые пластинки (кажется, какой-то певицы), которые хочет заказать, и Неа ясно видел по мечтательному взгляду Микка, что эти самые пластинки у Малыша будут в ближайшее время.  — …а еще там… — Аллен запнулся и всплеснул руками, заметив, что Тики почти не ест, а только слушает, весь сосредоточенный о нем. — Я тебе потом покажу, а пока ешь!  — Заботливая наседка, — хмыкнул мужчина в ответ, показывая ему язык, но все-таки без нареканий слушаясь и снова принимаясь за прекращенную трапезу. Старший Уолкер поймал себя на том, что это все вызывают у него улыбку, и не смог эту самую улыбку сдержать. Тики заметил ее и удивленно вскинул бровь.  — Что-то не так? — голос у него был какой-то осторожно-недоуменный, и это заставило Неа улыбнуться только еще шире. Им определенно надо будет обо всем этом серьезно поговорить.  — Нет, все в порядке, — помотал головой он. — Просто препираетесь вы забавно. — Мы не препираемся, — возразили они вместе, только Аллен — покраснев при этом и с какой-то такой типично подростковой интонаций (которые очень редко узнавались в его манере общения), а Тики — с невозмутимым удивлением, словно не мог понять, как это другу вообще такое в голову пришло. Неа рассмеялся, не стремясь разубеждать их — мало ли, может это у них флирт такой? И — тут же мысленно простонал от таких постыдных и идиотских мыслей, заставляя себя просто не думать об этом, потому что ему было, с одной стороны, грустно и как-то одновременно отрадно за них, а с другой… о, Неа бы с превеликой радостью бы дал Микку в морду за то, что вообще посмел прикоснуться к его братику! Не было, что ли, других людей, в которых можно влюбиться? Да Тики же вообще, кажется, по бабам только был! Да и разница у них в возрасте! И что они вообще дальше собираются делать? У Аллена ещё всё впереди, ему же ещё двадцати нет — зачем ему серьёзные отношения с взрослым мужчиной? А Микк вообще бабник и повеса: откуда он знает, как строить длительные отношения? Но опять же старший Уолкер вспоминал, как друг горевал, когда Алиса держала его в хорошей такой френдзоне, а потом ещё и начала избегать. Да и не сам ли Неа был свидетелем того, насколько искренна была его влюблённость? Но ведь тогда же Тики был влюблён в симпатичную девочку и даже не знал, что это Аллен! Но не значило ли это, что мужчина полюбил братика именно за его внутренний мир, а не потому, что ему захотелось внезапно острых ощущений? Неа с каждой минутой всё больше понимал, что слишком волнуется за этих двоих. Потому что каждый из них был ему ужасно дорог, и если что-то случится между ними, то успокаивать-то придётся всё равно именно ему. Мужчина мотнул головой, растягивая губы в почти что не вынужденной улыбке, и отозвался:  — Но это все равно мило. Аллен и Тики как-то странно переглянулись между собой, словно бы облегченно-обеспокоенно, и Неа вдруг подумал, что они и сами, должно быть, волнуются. И как вообще он мог не подумать об этом? Ну в самом деле! Ведь эти двое относятся к нему, наверное, не менее трепетно, чем друг к другу! Стоит вспомнить только о том, как Тики успокаивал его (и еще просто взял и спустил эту историю с Маной), когда Аллену прострелили живот, а позже он сбежал, или о том, как брат плакал, когда они заговорили о Мане. В общем… Им действительно надо было поговорить. Обо всем. Потому что только-только все начало налаживаться, и к хорошему привыкаешь быстро, и Неа очень не хотел, чтобы между ними были какие-то секреты и недомолвки. Он только обрел семью и не хотел снова потерять ее из-за собственных глупостей и предрассудков. Но что-то протестующее все равно по рёбрам скребло. А если эти двое расстанутся, то что тогда? В то, что Аллен бросит Тики, как-то с трудом верилось, потому что брат был всё-таки очень основательным человеком, который редко бросается в омут с головой, пока не поймёт, что в него бросаться можно. Но вот Микк… каким бы замечательным он ни был человеком, он был ужаснейшим бабником. Или… само понятие «бабник» никоим образом не касается того, что теперь друг, как видно, встречается с юношей? Голова от таких идиотских и, на самом деле, бесполезных размышлений пошла кругом. Да и какая, к чёрту, Неа вообще разница, с кем Аллен милуется? Они же братья, в конце концов, а не родитель с ребёнком. Мужчина всё же горестно вздохнул, что не утаилось от взглядов Тики с братом, и те встревоженно переглянулись, донельзя синхронные и близкие, отчего внутри проснулась странная желчная ревность, которую необходимо было задавить ещё в зародыше. Наверное, Неа просто боялся потерять их, боялся того, что они, посвятив себя друг другу, совершенно забудут о самом Неа. Ведь, по правде говоря, он прекрасно видел и понимал, что вряд ли Микк, нашедший в Аллене что-то, принёсшее ему покой, бросит его, и что, скорее всего, и юноша, слишком привязавшийся к Тики, наверное, утонувший в его заботе и тепле, оставит мужчину. Так что… он был не против. Но признается в этом только после того, как эти два конспиратора сами скажут ему о своих отношениях!  — Я не милый, — в конечном счете вздохнул Аллен, едва заметно покраснев (ну да, не милый, конечно) и уставился в свою тарелку. Тики кивнул, соглашаясь с ним, и заметил:  — И я тоже, вообще-то. Но я могу тебе котенка подарить — будешь с ним миловаться, — тут он чуть усмехнулся и подмигнул. — Как тебе вариант? Какую-то секунду Неа хотел с видом победителя признаться ему, что уже не стоит, потому что он вчера в машине целовался с его племянницей, но тут же вспомнил, что за это ему в тот же момент стопроцентно прилетит по физиономии, и только головой мотнул, вспоминая так же и о том, что… В общем, он просто порядочно покраснел. И совершенно неважно, о чем он там вспоминал.  — Ну уж нет, — вместо этого наморщил нос мужчина. — Никаких котят. Лучше щенка мне подари, я их больше люблю.  — А выгуливать этого щенка, наверное, я буду, — тут же ворчливо среагировал Аллен. — Так, что ли? — он вскинул на Неа хитро прищуренные глава и хохотнул: — Хорошо устроились, мистер Уолкер!  — Сам буду! — Неа показал ему язык и рассмеялся. — Мне достаточно того, что ты меня кормишь. И правда — заботливая наседка… Без которой я уже давно с голоду помер бы, не иначе. Аллен недовольно всплеснул руками, явно вспомнив что-то для себя неприятное, и раздражённо обронил, морщась и заставляя Неа восхититься тому, насколько же его мимика живая и эмоциональная: — Жрал бы ты полуфабрикаты, как и все остальные лентяи, сидящие на моей шее. Тики на это рассмеялся, потрепав юношу по волосам, на что тот фыркнул, а старший Уолкер хохотнул, подперев щеку ладонью, и хитро поинтересовался: — А что, много нас, таких лентяев? — Три уж точно, — незамедлительно ответил Аллен. — Ты, Тики и Роад, мелкая пигалица, которая бы от отравления уже сдохла раз десять, если бы не я, — хмуро заворчал он, подбоченившись и уйдя в свои размышления, отчего Микк уже в голос смеялся вместе с Неа. Иногда братишка напоминал самого настоящего подростка — вот прямо как сейчас, например. В его голове были сугубо подростковые мысли, рассуждения, желания, и мужчина в такие моменты совершенно не понимал, как мог бояться того, что Аллен станет похожим на Адама, на чёрствого безумного старика, которому плевать на собственную семью. Неа хохотнул и, протянув руку через стол, щелкнул брата по гордо вздернутому носу, заставив возмущенно фыркнуть и отмахнуться. Это было вообще-то и правда ужасно мило. Мужчине казалось, вот они — настоящие семейные посиделки, и за такие посиделки он мог отдать все, что у него есть, потому что они, черт побери, только-только вошли в его жизнь, совершенно прекрасные и расслабляющие, и еще не укрепились как традиция, а происходили от случая к случаю. Уже буквально через час Неа отправился собираться в кафе. Тики еще удивленно вскинул бровь, когда речь зашла об этом, и, когда понял, в чем дело, широко разулыбался, заявив, что вечер будет отличный. Мужчина решил поверить ему на слово, не имея никакого желания портить сюрприз, явно приготовленный братом и с участием Микка (небось вместе репертуар подбирали, иначе отчего друг так сияет, как будто сам приложил к этому руку), и только подмигнул, заметив, что очень на это надеется. В кафе они приехали где-то без четверти восемь — как и всегда, должно быть, потому что Аллен тут же отправился в гримерку, предварительно махнув им рукой на столик у сцены (как видно, у Тики там стоит пожизненная бронь, с усмешкой подумал Уолкер), а Микк тут же заказал себе у снующей туда-сюда Линали чай и какие-то «невообразимо вкусные булочки с абрикосовой начинкой, которые на прошлой неделе висели в рекомендованном списке меню». Неа заказал себе чашку кофе и решил, что стащит пару булочек у друга и закажет домой, если ему понравится. Он вообще-то был не слишком пристрастен к европейским сладостям, которые так обожал Тики, но вкус у Микка был отменный, что сказать. В общем, плохо все равно не будет, так? Булочки и правда были просто замечательными, и друг, завидев, как довольно зажмурился Уолкер, хитро добавил, что пёк их Аллен, отчего желание стащить их домой сменилось желанием попросить брата испечь по крайней мере с два десятка таких. За такими мыслями он и не заметил, как юноша вышел на сцену и зал предвкушающе затих в ожидании его слов, которые, видимо, он говорил перед каждым выступлением. Аллен был в очередном пышном платье, таком воздушном-воздушном, синевато-белёсом — словно утреннее ясное небо с нитями не рассеявшихся облаков, и на поражающих логику Неа каблуках (и как только ему вообще удалось научиться ходить на этих монстрах?). Юноша добродушно поздоровался, отпустил несколько безобидных шуток, отчего по помещению пронеслись приглушённые смешки, и, взяв микрофон, начал петь. Песня была потрясающей по своему музыкальному звучанию и довольно легкомысленной по своему содержанию, однако голос Аллена делал ее совершенно очаровательной. Он пел — и словно бы полностью вживался в роль. Выражение у него было великолепное, а сам голос — сильный и приятный, и здесь, в полумраке кафе он снова понял это как никогда хорошо. В окружении других зрителей и в обществе друга, откровенно влюбленно наблюдающего за выхаживающим по сцене и покачивающим бедрами Алленом — он понял и принял это. И решил, что будет приходить на концерты брата чаще. Тем паче, что… на самом деле он все никак не мог отделаться от мысли о том, что мотив песни ему знаком. Такой… напев словно бы из далекого прошлого, прежде прекрасного, но потом… Аллен пел о любви, и эта тема… о, в песнях она, должно быть, была чем-то совершенно вечным, но от этого, надо думать, не заезжалась ни капли. Эта песня, кстати говоря, была почти в самый раз, хотя и говорилось в ней о том, что любовь одностороння. Просто Аллен… Аллен пел с такой легкомысленно-насмешливой интонацией, что грустить не хотелось. И Неа сам не заметил, как начал отбивать в такт музыке ритм пальцами по столешнице. Это было великолепно, на самом деле: то, как юноша улыбался, то, как он шутливо дурачился на сцене, притоптывая каблуками и взмахивая закутанными в ажурные перчатки ладонями, то, как он просил любить себя, то, как обращался к залу так искренне, так умоляюще, что нельзя было не поверить, что его только что бросили. Неа восхитился, ненароком вспоминая всё-таки Хинако: как та пела так, что хотелось забыть обо всём, хотелось только внимать её голосу и словам, хотелось смотреть только на неё и отвлечься ото всех своих проблем. Вспомнил — и обрадовался, как Аллен похож именно на мать, а не на отца. Песни сегодня были такими шутливо-легкомысленными, под которые хотелось расслабиться и которым хотелось подпевать, и, возможно, мужчина бы так и сделал (потому что Тики уже мычал себе под нос где-то с третьей композиции), если бы знал слова. Неа всё же был поклонником рока, джаз отрицая всеми фибрами души, хотя в детстве частенько заслушивался исполнителями, которых обожал Мана. Просто потом, как близнеца не стало, он начал избавляться от всего, что могло напомнить о нём. Оттого, видимо, и эта больная привязанность к «орущей блевотине», хотя мужчина искренне не понимал, что в ней не нравилось брату и другу. А потом вдруг послышался знакомый мотив, который Неа мог напевать часами в детстве, и мужчина неверяще уставился на с лукавой и одновременно какой-то лениво-смиренной усмешкой раскрывшего яркие алые губы Аллена, чтобы с удивлением узнать Seven Nation Army. Эту песню они очень сильно любили с Маной. Неа всегда тянул слова и фальшивил, а близнец смеялся и шутливо давал ему по затылку, невозможно счастливому и принимающему все эти строчки за шутки и пафос. Помнится, в детстве он обожал строить из себя кого-то крутого и сильного духом, а Мана… ох, Мана всегда ему подпевал, и они вместе вышагивали по коридорам главного дома на территории Англии, представляя себя в цилиндрах и с тростями — не потому что смысл песни соответствовал (как раз напротив), а просто из-за четкого, местами рубленого мотива и сильного, завлекающего голоса. Неа хмыкнул и замурчал себе под нос знакомые, так и не забытые строчки. И чувство, идущее откуда-то из меня, кричит: «Найди свой дом». Тики бросил на него восторженный взгляд и засиял, и Неа заулыбался ему в ответ, близкому и понимающему. И это был еще один вечер из череды совершенно шикарных вечеров. Потому что брат пел о том, о чем Неа сам когда-то распевал с Маной, но Мана больше не довлел над ним, не был тяжелым Дамоклом. Он был… просто воспоминанием. И мужчина рад был, что теперь это и правда так. Потому что Аллен пел так сильно и так убедительно, что верилось в искренность его в слов стопроцентно, без каких-либо сомнений, ведь юноша горящими глазами смотрел в зал, а на его губах играла шальная и обречённо-смиренная улыбка, словно он бывалый пират или моряк, неимоверно уставший от всей этой мирской суеты. Юноша пел о том, как уедет в далёкую Вичиту, где будет работать в поте лица, и был он такой безмятежный при этом, такой чуть ли не блаженный, благостный, с мечтательной улыбкой и прикрытыми глазами, что Неа даже засмотрелся на эту невозмутимость и покровительственную лёгкость, как вдруг под тревожную трель саксофона Аллен, иронично ухмыльнувшись, мощно и душераздирающе протянул про то, что будет истекать кровью перед Его Величеством и что слова его будут кровоточить также, пока их совсем не станет. Что больше ему уже не спеть. И столько было горечи, боли и обречённого смирения в его голосе, что это напряжение повисло в воздухе липким туманом, смрадным дымом, подчиняющим и отравляющим. А пятна моей крови скажут мне: «Возвращайся домой». Аллен смотрел прямо в зал, но словно бы и в никуда — явно в глубь себя, полностью отдаваясь песне, целиком посвящая себя ей, и эта драматичность, это повиновение судьбе поселили в Неа такую ужасную, такую сильную тревогу, что он даже настороженно замер, пожираемый этим тяжёлым чувством волнения. Он всматривался в фигуру брата, расслабленно-наплевательски покачивающуюся на сцене — вгляделся в его сверкающие серые глаза, в его лукавую ухмылку, и только Аллен мягко замолк, глубоко вздохнув, и заиграла мелодия новой песни, мужчина смог успокоить своё бешеное сердцебиение. Неужели брат настолько крепко вживался в роль, так тщательно пропускал всё через себя, что все его эмоции, все его чувства воспринимались так особенно? Так… трогательно? Когда мужчина скосил глаза на сидящего рядом Тики, чтобы узнать наверняка, как все это происходит и почему, то увидел, что тот до побеления костяшек пальцев сцепил руки в замок и смотрит на Аллена неотрывно. Словно пытается в нем что-то найти, понять его. Ошеломленный, покоренный и настороженный одновременно, он как будто даже совсем не моргал, пока не закончился проигрыш, и песня не подошла к концу. Аплодисменты были просто оглушительные. Настолько, что Неа на секунду показалось, будто он потерялся среди всего этого шума. Однако вскоре шум этот все же стих, и Аллен, поклонившись и растянув в манерной улыбке алые губы как роковая искусительница, черт подери, подмигнул и заявил:  — А теперь… гвоздь программы и последняя песня этого вечера! Клавишное вступление было спокойным и легким, но в то же время каким-то немного ностальгически-печальным. И — звеняще-знакомым. А когда Аллен запел… Неа показалось, у него сердце провалилось куда-то в желудок от тревоги. Насмешливо-ласковым тоном брат вопрошал, будут ли его помнить и как часто о нем будут думать, слышно ли, как скрипит в его присутствии лестница и что он поет, потому что не может сказать. И от этого… от этого в дрожь бросало — слишком близко это было к поведению брата, к его мыслям, которые он открыл Неа, когда они помирились. А еще — это была любимая песня Маны, который обожал новые места, томился в семейном особняке и мечтал сорваться в кругосветное путешествие. Помнится, близнец часто ее напевал, когда думал, что никто не слышит его, и тогда старший Уолкер частенько боялся, что тот сбежит и оставит их с Алленом одних посреди всего этого хаоса без своего феноменального дара к успокоению. И ведь так… так и случилось. Неа судорожно вдохнул, чувствуя, как воздух обжигает пересохшее горло, и поджал губы, так некстати задрожавшие от накативших ностальгии и грусти. Если бы Мана был сейчас здесь, отругал бы он непутёвого старшего братца за такое идиотское поведение? О, обязательно бы почитал нотации, которые никогда нотациями и не были, потому что были слишком ласковыми и мягкими, но Неа в такие моменты всегда казалось, что близнец был чем-то недоволен, и они ссорились по сущим пустякам, потом долгие дни игнорируя друг друга (или это он сам игнорировал пытавшегося поговорить с ним Ману…). Так вышло и в тот злополучный день. Они не поделили что-то совершенно мелкое, незначительное, но старший Уолкер всегда был слишком впечатлительным и вспыльчивым, отчего снова разобиделся на брата и демонстративно молчал весь последующий день. До того самого момента, как Мана умер, сгорев в машине. Неа так сильно винил себя, так сильно ненавидел за то, что оттолкнул брата, что их последними словами было что-то вроде его: «Заткнись, тупица!» — и умоляющее Маны: «Ну послушай меня!» Что не защитил, что не смог спасти. Он так сильно прятался от всего этого, что в итоге совершенно забыл про младшего братика и даже не заметил, когда тот успел вырасти. А сейчас Аллен пел любимую песню Маны, словно успокаивая слишком уставшего от чувства вины Неа, и тот даже насморочно шмыгнул носом, ощущая, как ком подкатывает к горлу. Песня почти дошла до своего финала, и из уст Аллена это было как-то особенно светло и грустно. Возможно, потому что он полностью понимал, о чем поет. Вот только… почему он пел именно эту песню?.. Он просил помнить. Помнитьпомнитьпомнить. Кого?.. Неа ощутил, как от тревоги судорогой сводит живот, и снова оглянулся на Тики, наблюдая его выражение лица исподтишка, как-то… как-то совершенно воровато. Друг задумчиво хмурился — и улыбался, покачивая головой и едва слышно подпевая. Как будто подозревал что-то, но не был уверен. И — не мог отделаться от самого звучания песни, мешающего сосредоточиться. А Аллен пел и пел — просил помнить, быть сильным сердцем и слабым — опасениями. И беречь их любовь, чтобы та жила вечно. И это было настолько прекрасно и одновременно настолько… настолько больно, что мужчина боялся двинуться. Младший смотрел вроде куда-то и в себя, а вроде и в самую душу. И взгляда отвести было нельзя. Только не в этом случае. Как кончилась песня, Неа даже не заметил — ему казалось, что он всё ещё плывёт на мягких волнах успокаивающего голоса, ужасно напоминавшего голос Хинако, но в то же время и совершенно другого, и очнулся от наваждения только тогда, когда Аллен, всё ещё в пышном платье, с косметикой на лице, ужасно непривычный и невыносимо красивый, такой, каким бы, наверное, и был бы, родись девчонкой и избеги аварии, и радостно им заулыбался, обещая, что прибежит минут через десять. Тики осторожно потрепал мужчину по плечу, стоило юноше скрыться в толпе, и как-то неуверенно спросил: — Что это была за песня? — и, словно бы стесняясь своего интереса, сразу же добавил будто бы себе в оправдание: — У тебя глаза на мокром месте, вот-вот сырость здесь разведёшь. Неа хохотнул, неловко прикоснувшись ладонью к шее, и выдохнул: — А он что, ничего не сказал? — Нет, — Микк мотнул головой и пожал плечами с таким видом, мол, это же Аллен, он почти никогда ничего не говорит. — Лишь заливался, что эта песня очень дорога тебе, и ты любил её в детстве. Но неужели настолько сильно, что даже… оу, — оборвал он сам себя на полуслове, явно уже и сам догадавшись о причине скопившихся в уголках глаз слёз. — Прости. Уолкер махнул рукой, отчего-то чувствуя себя полным и неблагодарным идиотом, потому что лучший друг из-за него страдал, и улыбнулся. — Мана просто обожал эту песню, — просто ответил он. — Я обожал те же песни, что и он, потому что музыкального вкуса у меня не было от слова совсем, понимаешь? — хохотнул мужчина, чувствуя, как тепло, разгорающееся в нём при воспоминаниях о близнеце, согревает душу.  — Да у тебя и сейчас его не прибавилось, — фыркнул себе под нос Тики, заставив Неа улыбнуться еще шире. — И как вообще Мана тебя терпел?.. Старший Уолкер отвесил другу легкий подзатыльник и сокрушенно покачал головой. На самом деле он не знал. И как Тики теперь его терпит — тоже представления не имел. И то сказать — вспыльчивый, нелепо категоричный, да еще к тому же удивительно много плачет, особенно в последнее время. И вот как они все терпят его, такие потрясающе близкие и далекие одновременно? Неа знал, что иногда бывает просто ужасен, но ужасно любил всех их — и Аллена, и Тики, и Ману — и это… это было для него главным, пожалуй. Потому что ради них он мог сделать что угодно. Об этом мужчина и сказал другу. Тот покачал головой и каким-то сосредоточенным жестом потрепал его по голове, превратив волосы в некое подобие птичьего гнезда и чуть улыбнувшись.  — Дурак Неа, — заметил Микк. — Вот ты за что брата своего любишь? За то, что готовит он вкусно? Или за то, что голос у него красивый? — тон при этом у него был какой-то задумчивый до невозможности.  — Конечно, нет! — возмущенно вскинулся мужчина, тут же всеми силами борясь с желанием спросить у друга, за что же тот сам любит Аллена и надолго ли эта любовь. — Он же… ну он же мой брат!.. — взмахнул руками он в попытке хоть как-то объяснить свою привязанность. Ну потому что… Аллен действительно был его братом и оставался для него важным всегда, невзирая ни на что. И ведь так правильно, разве нет? Тики метнул в него одобрительный взгляд.  — Ну вот видишь? — хмыкнул он. — И мы тебя любим по той же причине, дубина. Неа усмехнулся, ужасно желая спросить у друга то же самое, потому что ему и правда был интересен его ответ. Аллен вернулся через несколько минут, застав их за обнимашками (просто мужчина ну не мог не подколоть Микка и принялся его обнимать\щекотать и издеваться), и скептически приподнял бровь, скривившись в типично своём отвращении, когда видел очередные телячьи нежности, — иронично-покровительственном, словно говорил, мол, можете тут миловаться, только меня не втягивайте. Неа рассмеялся, дёргая зашипевшего брата за руку и заключая его в объятия, потому что настроение у него было замечательнейшее. Он чувствовал себя таким лёгким, таким, радостным, таким счастливым! Аллен обмяк и, обречённо вздохнув, всё-таки обнял их в ответ, а Тики хмыкнул в этой своей снисходительной манере, и это было одним из самых прекраснейших вечеров за последние одиннадцать лет, полных лишь одиночества, страха, вины и постоянной паранойи.

~*~*~*~

Аллен шел на работу как на плаху. Погода была прекрасная, принцесса была ужасная, что сказать. Неа с самого утра был солнечным до невозможности, и юноша даже не знал, как исхитриться и не показать своего поганого состояния, поэтому постоянно бегал от него то к себе в комнату, то на кухню, ссылаясь на занятость и дела. Очень важные, твою мать, дела. На душе скребли кошки, и Аллен… Да, он осознавал, что делает и по какой причине. Но все равно не мог простить себя за то, что собирался действительно это сделать. Уйти и сдаться, тогда как Неа и Тики всячески стремятся его защитить. Но он устал. Так устал… Видит бог, он боролся с собой долгие годы. С собой — и своей привязанностью и виной. Аллен знал, что не сможет сказать брату правду. Никогда не сможет. Потому что тогда тот возненавидит его за такую неадекватную привязанность к человеку, из-за которого погиб Мана. И если… если даже сможет с этим смириться, то не простит. Никогда не простит. Аллен хотел оставить записку, на самом деле. Короткую, сухую, прощальную. Он бы очень хотел, чтобы брат о нем позабыл и жил дальше спокойно. И чтобы Тики… не ненавидел его за этот выбор. Потому что Аллену казалось, тот может понять его как никто. Ведь не Тики ли ставит семью превыше всего? Да, Неа тоже был семьей, и Мана, и… Но юноша слишком хорошо осознавал, что своим поступком сможет убить двух зайцев. Он вернется к Адаму и успокоится, а Неа и Тики будут в безопасности, потому что теперь Аллен вырос и будет контролировать происходящее. И не позволит никому из них причинить вреда. И так… так будет на самом деле лучше. Лучше для всех. И, наверное, глупо было всё сбрасывать именно на его привязанность к Адаму, ведь всё-таки главной целью этого нехитрого мероприятия была защита брата и любовника (которого хоть в самом конце хотелось называть именно что любовником, а не как-то иначе), и Аллен прекрасно понимал, что эта его больная симпатия к главе, его детская, совершенно необоснованная симпатия была последним, из-за чего бы юноша сдался. Но она была. И съедала его изнутри просто фактом своего существования. Аллен потоптался перед дверью в кафе, явственно ощущая, как сердце замедляет свой ритм, как горечь оседает на языке, как спазмы паники и страха схватывают горло, и, глубоко вздохнув, открыл её, переступая порог и оказываясь в том месте, которое мог бы назвать своим домом. Адам, как и ожидалось, обнаружился у дальней стены сидящим за круглым столиком, и юноша сразу же направился к нему, уговаривая себя не дрожать и не желать сбежать отсюда. Потому что, может быть, он и понимал прекрасно все эти одиннадцать лет, что именно так их побег и кончится, сейчас, когда мужчина был всего в нескольких метрах от него, когда надобность вернуться в главный дом была так осязаема, ему хотелось лишь развернуться и спрятаться. В объятиях Неа или ласковых руках Тики — неважно. Ему хотелось вобрать ещё немного тепла, чтобы потом хранить его и лелеять до конца жизни. Что ж, Аллен, пришла пора становиться «Алленом»? Юноша двинулся к столу, чувствуя, как ноги при каждом шаге буквально наливаются свинцом, и всеми силами стараясь убедить себя в том, что там нужно и так должно быть. Адам наблюдал за ним с интересом, достойным ученого, ставящего какой-то интересный эксперимент и теперь ревностно следящим за его развитием. Впрочем… Аллен и не был уверен, что является теперь для этого человека кем-то большим, чем просто занимательная зверушка. Муха, запутавшаяся в хитроумной паутине. Но вдруг это… не так?.. Он должен был знать наверняка. И если Адам действительно безумен, то… Юноша присел на стул напротив мужчины и, откинувшись на мягкую спинку, скрестил на груди руки, как-то инстинктивно желая закрыться, спрятаться, защититься…  — Ну здравствуй, отец. Адам усмехнулся уголком губ и склонил голову к груди, как-то даже участливо рассматривая его исподлобья и по своему обыкновению — как тогда, одиннадцать лет назад, даже больше — прикидываясь строгим, но благодушным родителем, которому чадо здорово досадило своими выходками, но которого в то же время здорово ими повеселило. — О, ты даже узнал меня? — весело поинтересовался он — таким тоном, словно они виделись только вчера, и это все просто шутка. — Спустя столько лет… Аллен выдержал этот критический взгляд с трудом — но выдержал и был горд этим, потому что внутри весь дрожал от медленно, но верно подступающей к горлу комком истерики. Конечно, как же тут не узнать. Он ведь почти и не изменился за эти годы, разве что морщины стали глубже, а маниакальность во взгляде скрывать удавалось теперь с переменным успехом. Уолкер вполне мог понять Шерила, который так ждал, по словам Тики, что наследник вернется в дом, потому что… черт подери, Адам выглядел совершенно нормальным, но… чего это ему стоило? — Тебя не забудешь, — буркнул Аллен, пытаясь всеми силами заковать себя во льды, от которых за последнее время успел отвыкнуть. А нужно ли было вообще разбивать свою первоклассную защиту? Не для того ли, чтобы не дать Адаму повод для шантажа, он и наращивал её? Не для того ли, чтобы защитить дорогих людей, он и надевал на себя холодную невозмутимость и игнорировал всех? А стоило кому-то неимоверно тёплому появиться в жизни, как эта морозная бронь дала трещину и распалась мелкой снежной крошкой. А была ли тогда она вообще такой отличной, раз разбилась лишь от тёплых касаний? Юноша усмехнулся, чувствуя, как всё внутри леденеет, как эмоции притупляются, как на всё происходящее становится совершенно плевать. Здравствуй, «Аллен», как же мы с Алисой по тебе скучали. Адам в ответ на его бурчание хмыкнул, такой невыносимо знакомый, родной, привычный до последней крапинки в золотых глазах, что хотелось вырвать себе сердце и бросить на съедение собакам — как же все эти одиннадцать лет он желал поговорить с отцом. Как же эта жажда разрушала его. — Надоело играть в прятки? — снисходительно, с мягкой улыбкой в уголках губ поинтересовался мужчина, манерно опустив голову набок. — Надоело убегать от тебя, — спокойно ответил Аллен, ощущая, тело постепенно покрывается ледяной коркой, скрывающей и сковывающей все эмоции и чувства. А нужно ли было вообще разбивать эту чудесную броню, если в конце концов он всё равно должен был вернуться к тому, с чего всё и началось?  — Значит, идем домой? — Адам подпер рукой щеку, словно мнение Аллена действительно его интересовало (а разве не за этим старик сюда пришел — чтобы притащить домой неразумного отпрыска?), и мягко улыбнулся. — Пойдем домой, Аллен, — попросил он, и юноша… он почти ощутил, как… как лед трескается, потому что тон отца был… таким ласковым… Но тут мужчина добавил: — Если ты пойдешь со мной, никто здесь не пострадает, а Тики и Неа получат хорошую фору. А там… смотря как скроются — может, даже искать не стоит. От этой фразы юноша чуть не задохнулся собственным вдохом — и тут же подорвался с места. Да, он знал, что это слишком сильно его выдает, но из-за брата и из-за любовника (господи, они были близки всего раз, но Аллен…) он готов был повестись даже на такую откровенную провокацию. Сейчас. В дальнейшем… он не позволит Адаму вертеть им как вздумается и угрожать близкими. Потому что сам избавится от него и возьмёт управление Семьёй в свои руки. Убьёт быстрее, чем это сделает Тики. Но сначала он всё же насладится парой дней в компании родного отца, которого любил всем сердцем, когда был ребёнком. Без которого мира не видел и не мыслил. Ведь это же нормально: любить родного отца несмотря ни на что? Аллен взглянул на благосклонно кивнувшего Адама, в глубине золотых глаз которого притаились безумные огни собственного забвения, и, сглотнув, расслабил лицо, заставляя себя покрыться столькими слоями стального льда, сколько должно было потребоваться, чтобы больше не оголяться перед мужчиной. Как же юноша сглупил, когда позволил себе стать непозволительно счастливым, когда раскрылся перед Неа и когда доверился Тики. Когда добровольно снял своё морозное безразличие. Ведь это безразличие окутывало и его самого — спасало от глупых саморазрушительных мыслей, от сожалений, от воспоминаний, заставляя просто плестись вперёд с одной-единственной целью: спасти оставшегося брата, защитить его от собственного отца, которого Аллен тоже любил всей душой, которого не смог остановить, к которому до сих пор испытывал эту слепую детскую привязанность. А сейчас ему придётся заново заковывать себя в лёд, заставлять не думать ни о чём постороннем — о Тики, о Неа, о музыке, о счастье. Рядом с кафе пристроился небольшой серенький автомобиль (кажется, Киа, но Аллен утверждать не брался — в марках он разбирался как Неа — в джазе), совершенно невзрачный и обыкновенный, не привлекающий никакого внимания. Адам, удивительно бережно усадивший юношу на переднее сидение, расслабленно завёл мотор, негромко включил радио, и вскоре они тронулись. Город за окном смазался в одну чёрную полосу с яркими вкраплениями цветущих деревьев и разноцветных вывесок, и Аллен смотрелсмотрелсмотрел куда угодно, лишь бы не забивать голову разнообразными мыслями. В голове было пусто, а внутренний голос напевал какой-то незамысловатый мотивчик, и ему казалось, что осталось ещё немного. Ещё немного — и он превратится в ту самую ледышку, которой был до рождения Алисы. — Полагаю, ты хочешь что-нибудь написать брату, нет? — вдруг спросил мужчина, отчего юноша, всё это время бездумно глядящий в окно, вздрогнул и понял, что какого-то чёрта они подъезжали к его родному дому.  — А ты, полагаю, хочешь увидеть нашу квартиру, так? — вяло огрызнулся он, дергая за ручку дверцы и выходя из машины. На самом деле он хотел написать Неа что-то еще с утра, но тот весь день был дома и… в общем, он просто заметил бы это сразу. А это было чревато новым побегом от неизбежного и новым феерическим скандалом, который кончился бы нервным срывом. Они с Адамом поднялись в лифте — потому что юноша хотел покончить со всем этим фарсом как можно скорее и просто сделать то, что должен. И… может… может, Тики даже когда-нибудь простит его за это. Неа — нет, не простит. Если узнает правду. Ту правду, которую Аллен тщательно от него скрывал, а не то безотчетное чувство защитить, оградить от неприятностей, которое двигало Алленом все оставшееся время, пока он не изводил себя самоедством. Может, Тики простит, и… Аллен ведь мог связаться с ним через Шерила? Потом, когда всегда закончится, и опасность минует. Ведь Микк же помирится с братом — он всегда ставил семью выше всего, да и… узнает же о смерти Адама в конечном итоге. Может, тогда придет свести счеты с идиотом, который променял его на сумасшедшего старика и кровавую работенку, и им… удастся поговорить? Уолкер очень хотел бы этого. Но не сейчас. В квартиру он ворвался даже не разуваясь и не снимая ветровки, чтобы не дать Адаму времени хорошенько осмотреться и приметить слепые зоны. Выудил из сумки блокнот и карандаш, поспешно вырвал листок бумаги и размашисто начеркал (прекрасно зная, что отец стоит за спиной и вполне может видеть), короткое прощальное послание в пару строк. Листок Аллен швырнул на стол и после этого резко развернулся к Адаму, чувствуя себя так, словно проглотил палку. — Пойдем, — коротко бросил он, проходя мимо отца и чувствуя себя настолько паршиво, настолько пусто, что хотелось просто разбить голову о стену и сдохнуть. Адам зашагал следом не медля ни секунды, и через несколько минут серенькая и на вид самая обыкновенная машина самого обыкновенного человека помчалась по дороге так быстро, словно мужчина хотел доставить Аллена домой как можно скорее. Дом-то, наверное, даже и не изменился за это время — старик был консерватором в таких вещах, а потому даже ремонт редко устраивал, всё время повторяя, что если стены не обваливаются, то всё нормально. От таких воспоминаний, греющих душу, хотелось улыбнуться, но Аллен чувствовал (наконец-то), как губы у него заледенели, не способные теперь даже слегка приподняться хоть в каком-нибудь подобии улыбки. Он просто закроется ото всех, спрячет свои эмоции и, когда будет уже совершенно невмоготу, сорвётся на кровь и убийства, как и все одиннадцать лет до того, как в его жизнь подобно урагану ворвался Тики. Наверное, всё-таки хорошо, что тот так ворвался — ведь без этого драгоценного тепла Аллен бы просто сдох, слишком устав и замёрзнув. А Тики… он столько сделал для него, черт побери, что Уолкер… он чувствовал себя еще ужаснее прежнего, думая о нем, но не думать не мог. Потому что Тики заботился о его брате и о нем самом, рисковал своей шкурой ради их благополучия и поссорился с Шерилом, которого (что было отлично заметно из разговоров, когда речь заходила о семье и старших братьях) ценил и любил. Тики старался и из кожи вон лез — а Аллен сбежал от него, пусть и ради его же блага, но… А еще Тики целовал так, что Уолкер сразу же оттаивал и согревался, если вдруг по какой-то причине начинал мерзнуть. Приезда в особняк Аллен совершенно не заметил. Когда он был маленьким, они часто приезжали в Японию и жили здесь, потому что Адам рассказывал, что познакомился в этой стране с мамой и хочет всегда помнить об этом. Юноша всегда соглашался с ним и любил этот дом не меньше того самого дома в Англии, который ему был тоже родным когда-то. Правда, не роднее, чем успела стать квартира брата. А потому возвращаться в знакомые стены было даже не противно — всё-таки его беззаботное счастливое детство, закончившееся так резко и неожиданно, прошло здесь. Особняк находился недалеко от Киото, затерявшийся среди густых лесов и невысоких гор, плавно перетекающих в холмы, весь в европейском стиле и больше напоминающий своим видом замок. Аллен помнил, как отец любовался цветущими деревьями, слушал пение диких птиц и вспоминал про любимую жену, которую обожал до потери пульса. Отчего после её потери начал сходить с ума от горя и собственной вины. В особняке у самого входа их встретили служанки и, что было совершенно странно, но почему-то приятно отозвалось теплом на сердце, Джасдеби — близнецы, сыновья Лулу Белл, одной из самых преданных Адаму людей и лучшей шпионки Семьи. У Аллена была разница с близнецами в год или два — теперь уже и не вспомнишь точно, и юноша помнил, как однажды, только научившись перерезать курам глотки, пригрозил мальчишкам, что сделает с ними как с птицами, если они не перестанут хныкать. С тех пор Джасдеби всегда успокаивались при нем и наблюдали за ним с подозрением и опаской. Совсем как сейчас. Юноша нашел в себе силы приветственно подмигнуть им только ради того, чтобы снова скрыться под коркой льда, и пошел вслед за Адамом по коридору. Им все уступали дорогу, хотя в помещении и три слона разойтись могли, а отец ровно держал спину, слишком бодрый и моложавый для отца позднего ребенка и обезумевшего от горя вдовца.  — Позови Шерила, — велел одной из прижавшихся к стене девушек мужчина и величественно махнул рукой. — Хочу рассказать ему последние новости. Девушка поспешно кивнула и как можно скорее бросилась в боковое ответвление коридора, все это время пятясь так, словно боялась поворачиваться к мужчине спиной. Аллен с подозрением проследил за ее движениями и перевел взгляд на даже не обернувшегося к нему отца. По всей видимости, они направлялись к комнате, которую юноша любил прежде в этом доме больше всего. Они с Адамом могли сидеть там долгими жаркими вечерами, наслаждаясь открывающимся из сёдзи видом окутывающихся в сумерки гор и лесов, и ребёнком он слушал рассказы отца с неприкрытым восторгом в глазах, с такой любовью и жаждой в душе, что сейчас хотелось лишь смеяться от такой фактически больной привязанности. Мужчина с удовольствием вспоминал про своё прошлое, баловал сладостями и поучал жизни, рассказывал про Хинако, джаз, музыку, экономику и так далее, а Аллен слушал-слушал-слушал, и не было для него тогда никого роднее и ближе этого человека. Даже Мана с Неа, любящие его и лелеющие, не были настолько дороги, как отец, который казался то ли богом в детстве, то ли… непонятно кем, но очень потрясающим, великим, чудесным, самым великолепным и справедливым. Единственная комната европейского особняка, выполненная в японском стиле, за эти одиннадцать лет так и не изменилась: всё такая же светлая, просторная, с низким широким столиком и мягкими подушками по обе его стороны, с пышными ветками цветущих магнолий в высоких вазах, с картинами на стенах… Она вызвала волну горькой ностальгии, разъедающей горло и лёгкие кислотой. Адам прошёл вперёд, всё такой же прекрасный и величественный, прямо как в далёком и так резко оборвавшемся детстве, и Аллен, тяжело, но незаметно вздохнув, зашёл следом.  — Раз уж я здесь, отпустишь Вайзли? — отсутствующим тоном поинтересовался он. — Шерил и так у тебя под каблуком, а вот сердечник тебе зачем нужен? Мужчина присел за низкий японский столик лицом к Уолкеру и благодушно ему улыбнулся, похлопыванием ладони по татами предлагая устроиться рядом. Аллен пожал плечами и тоже сел. Ровно напротив старика, чтобы видеть провал окна за его плечом. На улице уже успело стемнеть, и юноша с глухой тоской подумал о том, что Неа наверняка успел вернуться и обнаружить его записку. И теперь просто не находит там себе места, потому что Аллен снова оставил его и бросил, как делал несколько раз до этого.  — Вайзли — очень умный мальчик, — заметил меж тем Адам, жестом подзывая кого-то, стоящего за спиной у юноши, к себе, и спустя пару секунд на столике между ними оказался поднос с чайными чашками, чайником, сахарницей и вазочкой с пончиками. Которые пек Аллен. Юноша стиснул зубы, стараясь не думать о том, сколько же на самом деле времени мужчина провел в кафе, потому что заметил его не далее, как пару недель назад, когда они с Тики уже выходили на улицу.  — Ну и что? — пожал плечами Уолкер (Уолкер, Уолкер — не Кэмпбелл, хоть ты тресни). — Все равно сердечник. Ему и волноваться нельзя, с такой работой, да еще под твоим руководством он вообще кони двинет.  — Хорошего ты мнения, однако, о моих методах, — коротко хохотнул Адам в ответ, разливая чай по чашкам (тот же чай, которым поил Аллена в детстве, это сразу стало ясно по запаху). Юноша лишь хмыкнул, предпочитая ничего не говорить, и с вежливой (ни к чему не обязывающей) благодарностью, которая, кажется, останется с ним навсегда (спасибо Алисе и глупому женскому этикету), принял протянутую посуду. Адам, задумчиво нахмурившийся, пожал плечами и легкомысленно продолжил: — Но вообще, это и правильно. И чем скорее, тем лучше, кстати, — задорно хохотнул он, словно смерть человека была чем-то смешным. — Тогда Шерилу будет нечего терять, ведь Тики от него уже отказался, Роад вырастет и уйдёт в другую семью, а Трисия… — мужчина длинно выдохнул, явно изображая горестный вздох, — что ж. Ей всё равно осталось недолго. Аллен слушал его с самым невозмутимым лицом, на которое был способен, и понимал, что все эти слова и рассуждения про чужие жизни и судьбы совершенно его не трогают. Что, наконец-то, он превратился в того самого «Аллена», которому плевать на всех остальных. Он степенно поднял чашку, с удовольствием вдыхая густой аромат улуна, и усмехнулся, думая, что отец совершенно не изменился за эти одиннадцать лет. Словно из потока времени выпал, право слово. — Если Шерил лишится семьи, то у тебя уже не будет рычага давления на него, — легко возразил юноша, прикрыв глаза и обжигая язык пряным чаем. Из головы улетучились все посторонние мысли, все горести и печали по Неа, Тики, музыке, дому, оставляя после себя лишь туманную крошку, больше похожую на пепел, и сухое спокойствие. — Хороший работник — это тот работник, которому есть ради чего и кого работать. В голове остались лишь чёрствые мысли про то, как поступить дальше, как отправить весточку брату, как заставить их с Тики улететь и скрыться, а не ломиться спасать его. Возможно, у Аллена в запасе дня два, если удастся отправить Вайзли к Микку, чтобы тот удержал их от идиотских и поспешных поступков. Потому что если он не успеет, то все — пиши пропало. Адам же просто… убьет их без колебаний, ведь их всего двое, а народу в доме — наверняка тьма тьмущая. И всем заплатят за то, чтобы никто ничего не слышал и не знал. И Аллен на самом деле совершенно не представлял, как сможет пережить их гибель, потому что в данном случае корка льда ему не поможет. А умрут они обязательно, потому что Адам, видно, как был, так и остался безумцем, которого не сломит ничто, потому что он и без того абсолютно сломлен. И ему будет абсолютно плевать на то, что ощутит Аллен из-за этих смертей.  — Ну что ты, — махнул рукой мужчина, тонко улыбаясь. — Шерил всецело предан своей работе. И он отдаст всего себя ей, если у него не останется никого. Не если, а когда, усмехнулся себе под нос юноша, почти не удивляясь своей необыкновенной циничности и холодности. Он уже слишком устал от этого еще толком даже не начавшегося разговора и теперь смотрел исключительно в свою чашку. Ему было… не настолько плевать, насколько он мог себе придумать даже во льду. В своем воображаемом льду, к которому привык так, что почти чувствовал его холод на своей коже. — Понятно, — глухо отозвался Аллен, ощущая себя таким ленивым, таким уставшим, таким измотанным, что хотелось просто лечь, уснуть и никогда не просыпаться, и перевёл взгляд на улицу, во внутренний дворик с цветущими вишнями и магнолиями, с небольшим прудом и журчащим декоративным водопадом, с каменными дорожками, по которым ещё мальчишкой убегал от смеющегося отца, играющего с ним в салочки, с бамбуковыми скамейками и невысокими качелями, на которых Адам частенько задрёмывал уже ближе к вечеру… Как много прекрасных воспоминаний хранил в себе этот уютный садик, в каждом листике которого чувствовалось незримое присутствие Хинако. — Но всё же сделаю тебе подарок в честь возвращения, — важно и торжественно произнёс мужчина, отвлекая Аллена от размышлений. — Отпущу Вайзли, всё равно он никуда от меня не убежит, — беззаботно хохотнул он, махнув ладонью.  — Как мило, — сухо отозвался юноша, даже не зная, на самом деле, как ему на такое и реагировать. — Хочешь меня расположить к себе и все такое?  — О, — Адам мотнул головой. — Что ты, мой дорогой, если бы я тебя хотел к себе расположить, я бы просто не стал никого убивать и повинился бы во всех своих прегрешениях, — здесь он снова рассмеялся, и Аллен ощутил себя откровенно паршиво. — Располагать тебя к себе у меня нет нужды, верно? — лукаво заметил он. Так, словно они тут не о близких Аллена говорили и не об их смерти. Словно это просто игрушками все было и оставалось. И Аллену, мечтавшему поговорить с отцом еще хоть раз все эти одиннадцать лет, стало мерзко. Он был «Алленом», но даже этой ледяной брони, которую он называл так, было мало, чтобы подавить это отвращение к себе и своей привязанности. — Потому что ты меня ненавидишь, и это именно то, чего я и хотел, — продолжал тем временем Адам с таким благостным видом, словно все его мечты исполнились в один момент. Юноша непонимающе поджал губы, пряча лицо в чашке, и медленно выдыхая, чтобы вернуть себе невозмутимость и спокойствие. — Тебе не нужна семья, мой милый. Семья — это слабость, — вдруг проговорил он серьёзно, так, словно бы просил принять и понять эту простую для его больного сознания истину, словно объяснял что-то общеизвестное и хотел донести это до Аллена, будто бы передавал собственную мудрость, как наставник — наследнику. Как отец — сыну. И сколько в этих словах было невысказанной горечи и боли, что юноша вздрогнул, неверяще вскидывая взгляд в пустые безумные глаза Адама. — А ты не думал, что тоже мог быть моей слабостью? — тихо спросил Аллен, всеми силами стараясь заставить голос не дрожать, потому что… потому что… потому что лёд на мгновение треснул под тяжестью распирающих грудную клетку чувств. Тех самых чувств, которые он тщательно прятал и скрывал ото всех, которые были ужасны и гнусны, которые всё равно остались в нём несмотря ни на что. «…что ты до сих пор моя слабость?..» — Но ведь теперь ты меня ненавидишь, — с искренним удивлением и какой-то детской уверенностью возразил Адам, глядя на него выцветшими золотыми глазами в таком изумлении, что Аллену захотелось рассмеяться (громко, с хрипом, во всё горло), но он лишь сглотнул и горько усмехнулся. — И правда, — сдержанно протянул юноша и, допив чай в один глоток, встал из-за стола. — У меня нет никакого желания сидеть здесь с тобой, отец. Я хочу остаться подле тебя и увериться, что ты стал таким же, как и в моем детстве. И это желание съедало, пожирало его, обгладывало кости и царапало сердце, потому что Аллен желал поговорить с Адамом, увидеться с ним, вспомнить его тёплые руки и ласковые улыбки. Вернуться в то время, когда Майтра ещё был жив, когда Мана улыбался, когда отец напевал джаз под вишней и пил саке, когда всё казалось таким простым и лёгким. Аллен, не смотря на мужчину, направился к двери, и только у самого порога услышал: — Тогда почему же ты вернулся? Голос у Адама был отстранённо-мечтательный, спокойный, бесстрастный. Мёртвый. И почему он раньше не заметил этой мертвечины, сквозящей в каждом движении отца? Уолкер повернул в его сторону лишь голову, скользя взглядом по бледной фигуре, по глубоким морщинам, по масляным бликам безумия в выцветших жёлтых глазах, и холодно ответил: — Мне надоело убегать от тебя. Я хотел увидеть тебя. Адам не стал возражать ему уходу, и Аллен… он был этому рад, вообще-то. И теперь ему просто осталось понять, что делать, раз уж этот дом вновь принял его и так гостеприимно распахнул двери в дебри связанных с ним воспоминаний. Юноша… о, он много всего обдумал, пока искал комнату Вайзли, по словам одной из явно запуганных насмерть служанок находящуюся где-то на третьем этаже дома. Потому что… здесь даже лестница была одним сплошным воспоминанием, черт подери. Аллен помнил, как Неа однажды учил его тут кататься по перилам, и как юноша, умудрился, летя по этим перилам, попасть прямо в Ману. Их тогда отнесло, наверное, на метр от места происшествия, и братец сильно приложился копчиком о паркет, но только охнул и никак не обвинил в произошедшем самого Аллена. Напротив — волновался о нем совсем забыл о том, что у него наверняка будет здоровый синяк на самой пикантной части тела. Зато ох и прилетело же Неа тогда от обычно неконфликтного близнеца… За то, что учил ребенка таким опасным вещам. Аллен нежно улыбнулся и опустил голову, вперивая взгляд в пол и не позволяя ледяной броне снова дать трещину. Он должен найти Вайзли и поскорее отправить его к Тики и Неа, чтобы тот предупредил их ни во что не лезть, потому что если сейчас он этого не сделает, то потом… Даже думать не хотелось об этом. Хотелось думать об отце, но это Аллен себе пока запрещал. У него… у него еще будет время. Вайзли оказался заперт в самой дальней части особняка на верхнем этаже подобно какой-нибудь сказочной принцессе, что была спрятана в башне. Его бледное лицо потрясённо вытянулось, стоило Аллену зайти к нему в комнату, и он непонимающе нахмурился — Уолкера парень видел лишь в обличье Алисы, но, скорее всего, ему было известно, что та оказалась переодетым парнем, но вот то, что юноша делал в логове Адама, Вайзли понять не мог. — Добрый вечер, — вежливо поздоровался Уолкер (эта болезненная вежливость, которая определённо точно уже въелась ему под кожу) и прикрыл за собой дверь. — Не помешаю? Парень поспешно замотал головой из стороны в сторону, откладывая раскрытую книгу на стол, и встал с кресла, видимо, чтобы тоже поприветствовать Аллена. — Нет-нет, проходи, — пробормотал он, всё ещё слегка ошеломлённый происходящим, и глубоко вздохнул, пропуская юношу к себе. — Просто немного неожиданно тебя видеть здесь. — Адам — мой отец, — ответил Уолкер на этот перефразированный вопрос и спокойно сел в кресло, отмечая, что комната была вполне опрятной и широкой: двуспальная кровать, разлапистая люстра, широкое окно, шкафы, письменный стол — типичная такая комната для житья. — Ещё более неожиданно, — полузадушено выдал Вайзли, и Аллен позволил себе иронично ухмыльнуться, но не более.  — В общем… я пришел сказать, что тебя здесь больше ничто не держит, — с отсутствующим лицом известил парня Уолкер, скрещивая руки на груди и глядя куда угодно, но не на замершего на месте «младшего», как его иногда с беззлобной усмешкой называл Тики. Тики. И Неа. Надо как можно скорее убедить их не делать глупостей, раз уж оставил такую провокационную в своей прощальности записку, стремясь как можно скорее выдворить Адама из квартиры.  — Это ты меня своим королевским приказом выдворяешь, что ли? — надо отдать Вайзли должное, отмер он почти сразу. Тоже скрестил на груди руки, возвышаясь над юношей и легко усмехаясь. — Но ты же ведь знаешь, что я тут же поеду к Тики расскажу ему все как есть? — поинтересовался он, как только Аллен коротко кивнул. Уолкер усмехнулся шире.  — А мне это и нужно, — заметил он и полез в свою сумку, с которой за все это время так и не расстался. — Точнее, мне нужно, чтобы ты отправился по адресу, который я тебе сейчас дам, и отговорил своего брата — и моего тоже — от какой-нибудь рискованной затеи, которую они наверняка уже продумывают, если Неа перестал истерить и немного пришел в себя. Вайзли смотрел на него недоверчиво, но как-то… одобрительно, что ли? Как будто сам в первую очередь, окажись на его месте, поступил бы также.  — Но надолго сдержать их у меня все равно вряд ли выйдет, — указал он наконец. — Они все равно придут за тобой, как бы ты ни старался сбежать от этого. Аллен знал это, знал. И ему… ему нужно было всего-то лишь пару дней, чтобы со всем здесь управиться и улететь — куда-нибудь, где его не смогут найти.  — Мне и не надо долго, — мотнул головой юноша, быстро черкая в найденном блокноте адрес своей квартиры и вырывая исписанный листок, чтобы передать его Вайзли. — Хоть пару дней. Можешь любую машину взять, скажешь — наследник велел.  — Но я… водить не умею, — совершенно растерялся между тем парень, однако принимая все же листок с адресом и тут же суя его в карман брюк. — Я могу…  — Бери хоть лимузин с личным водителем, — махнул рукой юноша поднимаясь. — Просто предупреди их как можно скорее, ясно? Сунутся — умрут. Вайзли вздрогнул, шумно вдохнув через нос, и резко кивнул, сразу же направляясь к двери. — Спасибо, — просипел он на прощание, и Аллен лишь фыркнул, даже не смотря в его сторону. Просто потому, что не мог себя заставить это сделать. — Правда, спасибо. — Да иди уже, — огрызнулся юноша, прикрывая глаза, как вдруг спохватился и окликнул его: — Стой! Подожди! — Уолкер поспешно чиркнул в блокноте номер телефона, который помнил наизусть все эти одиннадцать лет, который снился ему каждый месяц, который вряд ли поменялся, потому что Адам, опять же, был ужасным консерватором и просто лентяем в таких делах. — Вот, как всё сделаешь, обязательно позвони, слышишь? — беспокойство всё же просочилось наружу, вылилось в взволнованной дрожи, а Вайзли понимающе улыбнулся, уверенно кивнув, и, взяв вырванный листок, вышел из комнаты, оставив юношу наедине с самим собой и своими мыслями. Аллен тяжело вздохнул, внезапно почувствовав слабость в ногах, и снова упал в кресло, тупо уставившись в потолок и не находя в себе сил уйти, как хотел. Телефон, который он дал Вайзли, был домашним здесь, в этом особняке, и юноша действительно был уверен, что его так никто и не изменил. Да и зачем? Только лишняя морока, на самом деле. У него вот был для всего только один телефон. Ему все равно мало кто звонил — только самые важные. И именно поэтому сегодня он оставил телефон дома — потому что знал, что звонить будут все. И Неа, и Тики, и Лина, и Кросс… В общем, это только добавило бы ему суеты, даже при условии, что телефон можно отключить. Лучше он потом купит новый. Минут через десять после ухода Вайзли Аллен все-таки снова поднялся и на этот раз нашел в себе силы покинуть комнату. Он выскользнул в коридор, аккуратно притворив за собой дверь, проследил в одно из окон, как из ворот выезжает автомобиль, и кивнул сам себе. Вайзли был просто должен успеть. Прошло не так уж и много времени, хотя в кафе, конечно, его хватились наверняка почти сразу. Но в кафе — это же не дома, верно? А Тики должен был прийти на концерт только в начале девятого. Сейчас, конечно, было уже без четверти одиннадцать, но юноша предполагал, что все это время Тики только успокаивал Неа. И, в общем, предполагал он это небезосновательно. Старший брат стал удивительно тонкослезным после того, как они помирились. Проследив за удаляющейся машиной, юноша сунул руки в карманы джинсов и двинулся дальше по коридору. Планировка тут наверняка изменилась точно так же, как и номер телефона — то есть никак, так что… он мог позволить себе побродить по дому и вдоволь поразмышлять. Уснуть все равно не выйдет, да и где?.. в своей детской комнате? Аллен ужасно не хотел туда еще когда-либо возвращаться. Ведь в той комнате Адам читал ему на ночь сказки и рассказывал про Хинако, пробиваемый на ностальгию и блестящие в уголках глаз слёзы. Ведь в той комнате отец неумело пел ему колыбельные и ужасно фальшивил, а Уолкер, обладавший первоклассным слухом, постоянно жаловался, что тот мазал мимо нот. Ведь в той комнате они были семьёй, и мужчина смеялся, заключал в свои тёплые объятия и целовал в макушку, такой невозможно родной, близкий, нужный. Аллен же и правда мира без него не мыслил — так сильно любил и обожал его. Как же он умолял себя не верить в то, что отец отдал приказ убить близнецов. Умолял, хотя собственными ушами слышал. Умолял, хотя умом прекрасно понимал, что это реальность, что это горькая правда, что это необходимость. Ведь не мог отец просто так захотеть убить своих же племянников. Аллен искренне верил ему даже тогда, когда сел в заминированную машину. Даже тогда, когда горел в огне. Даже тогда, когда метался в лихорадке в доме у Кросса. Он верил. Ему. В него. Потому что-то, что Адам сошёл с ума, Уолкер понял позже, много позже, когда прокручивал события этой ночи в голове, пытаясь понять, пытаясь возненавидеть, пытаясь родить в себе желание убить родного отца. Но, чёрт подери, эта больная привязанность к тому, кто был источником тепла на протяжении почти семи лет, кто любил его, кто был целым миром, не позволяла даже заикнуться о том, чтобы поднять руку на мужчину. Но теперь… Аллен не знал, что ему делать. В один короткий разговор он убедился в том, что Адам не собирается отступаться от своих прежних безумных идей, которые Аллен находил страшными и… ублюдочными, твою мать, совершенно ублюдочными идеями, достойными только никчемных выродков, в которых много пафоса и ни капли мозгов. Но вместе с тем он… что-то в нем продолжало сопротивляться. Эта детская привязанность, любовь к отцу — она не отпускала Аллена, и юноша совершенно не представлял, как ему с этим справиться. Он бродил по коридорам и предавался ностальгии. Вот здесь он коленку расшиб, вот тут мороженое уронил, вон на том диванчике Мана рассказывал ему про нотную грамоту, и они вместе сочиняли язык, которым юноша и сейчас часто пользовался. Их особый шифр. Воспоминаний было много — противоречивых и замечательных, и все они давили на Аллена, разрывали его… Наверное, окажись он в главном доме в Англии, решить было бы куда проще. Ведь все… все произошло именно там. И если бы Аллен увидел тот кабинет и те коридоры, вспомнил бы все в этих… этих пугающе точных деталях — решить было бы легче и проще. Даже не… не должен ли он убить Адама, а сможет ли. Сможет ли он поднять свою руку и избавиться от того, кого ждал все эти одиннадцать лет. Потому что убийство отца было обязательным: не сделает этого сам Аллен, обязательно сделает Тики, который уже несколько недель досконально продумывал план этой вылазки. А Тики поймают. Поймают и убьют, потому что он будет убийцей и преступником. Убьют на месте, и всё, что сделал юноша, всё это лишится смысла. Жизнь Аллена лишится смысла. Ведь Микк его печкой, его солнцем, его теплом. Он был тем, кого Уолкер любил и стремился защитить. А потому убить Адама следовало своими руками, потому что если это сделает наследник, то дело можно будет замять и выдать за несчастный случай. Аллен, почувствовав внезапный приступ тошноты, облокотился о стену, тяжело вздохнув, и иронично скривился — ему нужно было лишь немного времени, чтобы присмотреться к отцу поближе, чтобы окончательно смириться с этой дикой мыслью и целью, чтобы успеть придумать себе достойное оправдание. Месть? Жажда власти? Ненависть? Мимолётное желание, навязанное безумием? Что из этого всего могло успокоить Аллена? Что из всего этого заставит его избавиться от чувства вины, уже затапливающего с головой? Вдруг сзади послышались торопливые шаги, и через несколько мгновений юношу окликнула служанка, учтиво и испуганно присев в поклоне: — Господин Д. Кэмпбелл, Вам звонят. Аллен бросился к телефону и поскорее взял трубку. Звонить мог, естественно, только Вайзли, а потому…  — Аллен, их здесь нет, — без предисловий сообщил ему Вайзли убитым голосом. — Дверь заперта, у Тики тоже никого («Ого, он успел и к Тики съездить»), и он не отвечает на звонки — телефон отрублен. Уолкер ощутил, как горлу медленно, но верно подкатывает паника. Если… если Тики и Неа нет ни в одной, ни в другой квартире, то где они… где они могут быть? Кафе Кросса? Больница Кросса?  — У Тики есть нычка с оружием где-то в городе, — словно устав слушать его паническое молчание, произнес в трубку Вайзли. — Там не все, конечно — основное хранилище у него в Германии, — но сюда он с собой тоже много чего привозил. Из-за вас с Неа. Но где… — парень шумно вздохнул, и Аллен заранее понял, что тот ему скажет, — где оно у него — я не знаю. Но они вполне могут быть там — Тики часто пропадает там, а нам с Роад не говорит потому, что у нас, видите ли, носы любопытные. В общем… — он снова вздохнул, — нет у тебя времени, Аллен. Самое позднее — часов в десять утра они будут в особняке. И… судя по тому, как старший («Наверное, они часто так друг друга называют») заливался об Алисе, он даже ухом не поведет в ответ на страшилки об охране особняка и страшно-ужасном Адаме. Жди гостей, в общем… Это было херово. Совсем херово. Настолько, что мысли у Аллена в голове тут же заметались в ужасе, оборвав свое медленное течение, и понеслись вскачь с неописуемой скоростью. Ладно-ладно-ладно, хорошо. В таком случае… У Аллена есть ночь. Одна ночь, чтобы все решить и скрыться подальше от любопытных ушей и глаз. И — скандала, который наверняка устроят ему брат и любовник, как только сюда нагрянут. Если их не убьют еще на подходе. Твою-то мать. Юноша прислонился к стене, чувствуя, как сердце ледяной волной падает куда-то в пятки, и судорожно вздохнул, пытаясь успокоиться. — Спасибо, — наконец выдохнул он совершенно охрипшим голосом и закусил губу до крови, заставляя голову включиться, заработать, выкинуть все лишние мысли. — Спасибо, — бездумно повторил Аллен, прикрыв глаза, и провёл ладонью по лицу, словно снимая с себя усталость и панику. — Да мне-то за что? — огорчённо протянул Вайзли с ужасно угрюмой интонацией, тоже явно взволнованный, но больше ничего не сказал, и на проводе повисло неловкое молчание, которое никто не решался нарушить в течении нескольких минут, пока парень не вздохнул. — Будь осторожен, хорошо? — как-то неуверенно попросил он и нажал на отбой, оставляя вмиг осушенного этими словами Уолкера наедине с короткими гудками. У него всего лишь ночь на то, чтобы придумать себе достойное оправдание, убить родного отца и скрыться. Но только от кого? От Тики и Неа, обязательно злых и гневных, желающих прибить его на месте за такой идиотский поступок? Или же от самого себя и своей вины? Но тогда… перед кем? Наверное, перед ними всеми — перед всеми своими близкими, которых оставил и обманул. От которых сбежал. Предал ли он их этим?.. Аллен очень надеялся, что все-таки нет. Потому что… ему страшно и стыдно было признаваться в этом и самому себе, но он очень хотел все вернуться к ним. Не сейчас, но… потом. Однако юноша все же понимал, что потом… он не будет им нужен. Да и вряд ли он нужен им сейчас, после того, как бросил их. Снова. Думать об этом своем мерзком поступке было невыносимо, но не думать не получалось. И плюс во всем этом был всего один — мысли о брате и любовнике отвлекали от мыслей об отце. Правда, ненадолго, но все же. Может, так будет легче принять это страшное решение окончательно… Аллен не знал этого. Но думать о Тики и Неа сейчас было не легче, чем об Адаме. Интересно, отец спит или бдит сейчас? Он мог бы пойти и спросить у него совета. Глупо звучит, вообще-то, но Аллен правда не знал, что делать. Он пришел сюда за Адамом ради того, чтобы защитить дорогих ему людей, но в итоге оказалось, что сделать это не так-то просто. Чего он добьется смертью Адама? Над Неа больше не будет Дамоклом висеть опасность, Тики тоже не надо будет оглядываться через плечо, сам Аллен… он будет жить нормально? Так же, как жил одиннадцать лет до этого? Можно ли было назвать эту жизнь нормальной? А ту, что ждет его после убийства отца? Он не знал. Он не знал. Он. Не. Знал. Ему хотелось спрятаться, свернуться в кокон, как когда-то в детстве, и укрыться ото всех бед и неприятностей, потому что Аллен совершенно не представлял, что ему делать. Он понимал, умом понимал, что смерть Адама сделает его новым главой, что освободит Неа, что спасёт их, но не мог смириться с этим. Наверное, всему виной его идиотская мальчишеская привязанность к отцу. Этот глупый запрет, прописанная истина, вбитая в голову идея, что родителей убивать нельзя, что родителей не выбирают, что родители — это опора и защита. И ведь Адам был таким. Он был любящим, ласковым, тёплым. Пусть и заставлял Аллена перерезать глотки визжащим курицам, пусть и заставлял наблюдать за смертью других людей, пусть и воспитывал как безжалостного наследника, но Уолкер мальчишкой обожал его. Слепо, доверчиво, искренне. Так, как любят, видимо, только дети. И неужели эта слепая любовь была с ним все эти одиннадцать лет? Неужели она была настолько сильна, что не позволяла поднять руку на отца? Отомстить ему? Возненавидеть его? Аллен тяжело вздохнул, обнаружив себя сидящим на полу, и, медленно встав, направился во внутренний сад, где, возможно, найти правильный ответ было бы намного легче и проще. Он пробродил по дому, периодически возвращаясь в сад и оставаясь там ненадолго на старых качелях, весь остаток ночи и в пятом часу утра вернулся в «японскую комнату», куда служанка, тут же заметив, что юноша там устроился, принесла чай и имбирное печенье. Тоже испеченное им. Аллен на автомате принял угощение и принялся жевать, надеясь, что пища даст возможность получше разложить все в голове. Расставить по своим местам. Принять правильное решение. Что будет лучше, для кого и как. Адам спустился где-то часов в шесть — юноша не следил толком за временем, но все же, когда взглянул на часы, оказалось, что он прав в своих предположениях. К моменту новой встречи с отцом блюдо с печеньем было уже пусто, а чайничек с улуном опорожнен на треть.  — Ты, я вижу, совсем не спал, — добродушно заметил мужчина, присаживаясь напротив, и Уолкер кивнул, предпочитая хранить до поры молчание. Вайзли звонил пару часов назад — телефон Тики включился, доложил он, но линия занята и освобождаться не собирается. Микк очень основательно толковал с кем-то, и Аллен не знал, что ждать от этого. Может, они все-таки улетят?.. Хотя кого он обманывает… Через несколько часов Тики с Неа будут здесь, и их не убьют только в том случае, если Уолкер убьёт отца скорее. Может быть, просто стоило отстраниться от себя, как он всегда и делал? Закрыться, заледенеть настолько, что невозможно будет уже оттаять, «умереть», стать собственной тенью и покончить со всем этим? И уже потом предаваться вине, горю, осмыслению и так далее. Потом, когда брат с любовником будут в безопасности, когда он будет совершенно один в этом огромном доме, когда уже будет просто время для угрызений, слёз, криков и истерики. Аллен просто представит, что Адам — это очередная курица. Аллен просто представит, что ужасно зол и больше не может сдерживать свою кровавую жажду. Аллен просто отринет все свои эмоции на несколько секунд. На те секунды, когда нож, спрятанный в ботинке, будет перерезать мужчине глотку. Юноша безнадежно скривился и все-таки поднял взгляд на безмятежно попивающего оставшийся чай Адама. Вскоре к ним подошла служанка (тихая как мышь, насколько же он запугал их за время своего пребывания здесь?..) и обновила кипяток и заварку. Старик мягко смотрел в окно, на сад. На старую вишню, растущую по самому центру вот уже восемнадцать лет. Хинако посадила ее, когда была еще только беременна Алленом, и этот дом лишь строился. Аллен знал, что эта вишня — в его честь, но у него она почему-то всегда ассоциировалась с матерью. И это было… печально, но хорошо. Вспоминать об этому Аллену было всегда приятно. На самом деле… он был рад, что пришел сюда и увидел вновь эту вишню, которую помнил все эти одиннадцать лет. И все эти одиннадцать лет боялся, что ее спилили.  — Ты выбираешь отличные песни в свой репертуар, если хочешь знать, — внезапно прервал тишину отец. Аллен не хотел. Но, честно говоря, ждал ещё вечером, что Адам обязательно что-то скажет по этому поводу. Наверное, это было просто детское желание услышать мнение родителя по поводу своего увлечения, получить похвалу, насладиться его радостью и одобрением. Юноша перевёл взгляд на вишню, лепестки которой плавно кружились в воздухе и опадали на землю бледно-розовым покрывалом, и сухо усмехнулся, чувствуя, как лёд сковал его сердце, не позволяя просочиться наружу ни одной эмоции. — Спасибо, — холодно отозвался он, прикрыв глаза, и степенно, расслабленно (и ощущая, как напряжена каждая клеточка тела) отпил из чашки. — Хинако пела также сильно и удивительно. Я мог слушать её часами, — мечтательно продолжал Адам, неотрывно глядя в сторону, на ветвистую вишню, щедро одаривавшую цветами землю, и такая отстранено-блаженная улыбка блуждала на его лице, что сразу же вспомнились разговоры из детства, когда они устраивались рядом, и отец рассказывал о жене с такой любовью в глазах, что не оставалось никаких сомнений в том, как сильно он скучал по ей. Только теперь в его глазах были лишь отблески мертвенного безумия. От Адама даже веяло каким-то безумием. Мертвечиной, да. Страшно представить даже, что же творится в голове у старика, если это начало прорываться наружу. Аллен всмотрелся в лицо родителя, и на секунду ему показалось, что мозги у того давно превратились в фарш. Он был похож на лича или кого-то вроде (зомби?) из тех оккультных и фэнтезийных книжек, какими юноша зачитывался, когда ему было лет четырнадцать. В книжках рассказывалось, как поднимают мертвых. Они все помнят и знают о тебе, чем и надавить могут, но это уже не они — не люди, которых ты любил и которыми дорожил. Интересно, сам Аллен станет таким же немертвым, когда убьет отца, или все же останется в здравом уме? Думать об этом было как-то чуждо. Возможно, Тики смог бы его спасти. Но Тики теперь будет его ненавидеть. И оно, на самом-то деле, к лучшему. О чем думал отец, когда решил убить близнецов? Они ведь были сыновьями Майтры — его второй половины, того, с кем он родился в один день и час. Как же он додумался поднять на них руку — на тех, с кем возился почти так же много, как с самим Алленом, хотя они уже были вздорными неуправляемыми подростками. Впрочем, это Неа был вздорным неуправляемым подростком, на Ману грешить не стоит.  — Мане репертуар понравился бы, — между тем произнес Адам, чуть склонив голову и прикрыв глаза. Словно мысли его прочитал. У Аллена внутри все похолодело, пошло новой коркой льда, трескаясь и снова зарастая — как морозные узоры, затягивающие оконное стекло зимой.  — Не смей говорить о Мане. Потому что с Маной Адам был намного ближе, чем с взбалмошным Неа, который от дяди убегал с криками и отфыркивался на все попытки обнять или потрепать по голове. А вот с младшим близнецом мужчина был на одной волне: бывало, что Аллен слушал их совместные концерты, любовался плавными движениями пальцев, подпевал незамысловатым лёгким мотивам и даже пританцовывал под джазовые мелодии, кружась по комнате и заставляя отца задорно смеяться. Спустя несколько лет после аварии он вдруг понял: то, что выжил именно Неа, было издевательской иронией. Интересно, у Адама хоть что-нибудь в груди всколыхнулось, когда он узнал, что его любимый племянник сгорел в этой проклятой машине? Что там же был и его сын? — О, ты всё ещё обижен? — с озадаченной непосредственностью поинтересовался мужчина, всё такой же мягкий и какой-то рыхлый — как свежевыпавший снег. Аллен усмехнулся, благодаря всех богов, которых знал, за то, что ни одним движением мышц не выдал своего состояния — растерянного, выбитого из колеи, злого. Он злился на то, что находился сейчас здесь. На то, что говорил о Мане с его же убийцей. Что пил чай за одним столом с живым мертвецом. С тем, кто когда-то был его отцом, но, замёрзнув в своём безумии, так и не смог оттаять. А был ли этот человек вообще Адамом? Тем, кого на протяжении всех одиннадцати лет ждал Аллен? — Это не обида, — спокойно возразил юноша, всматриваясь в прохладные черты отца: в его морщины, в его чёрные с проседью волосы, в его длинные узловатые пальцы и отстранённо-мечтательный изгиб тонких губ. Тот, кто сидел перед ним сейчас, определённо точно не мог быть тем самым Адамом, который скучал по погибшей жене, заговаривался иногда, был слишком неуклюж в этом своем только-только набирающем обороты безумии, рассказывал про всё на свете. Который любил Аллена. И которого любил Аллен. Не значит ли это, что его настоящий отец… умер вместе с Майтрой? И что прямо сейчас здесь сидела лишь его оболочка? Его замёрзшая оболочка, которая была уже просто не способна растаять самостоятельно? …и правда лич. Они из тех, кажется, кто принес человеческую жертву ради бессмертия и теперь сеет зло. И филактерия его — Аллен. Который и должен его убить, потому что никто другой не сможет. Потому что тот Адам, которого знал и любил юноша, очевидно, отравился тем же ядом, что проглотил Майтра, чтобы не выдавать его тайн. Ведь близнецы, они же… все чувствуют, так? Если так — Аллен боялся даже представить, что ощущал Неа, когда его брат сгорел. Даже не так — когда он горел. Ведь по сути Мана сгорел заживо — заживо!.. На все сто процентов. Принудительная кремация, твою мать. Там было даже нечего хоронить. Аллен бесшумно выдохнул, стараясь думать об этом как можно меньше — хотя стоило думать больше, потому что боль за брата, сожаление и сочувствие за потерянную жизнь, за связь с близнецом, которую уже никогда ничем не восполнить — она разжигала в нем пламенную, безотчетную злость. Ярость, способную разрушить и самые крепкие из возводимых им же ледяных барьеров.  — А что же? — Адам покачал головой, и юноша снова увидел это — эту масляную пленку на его зрачках, как глаза у мертвых кур. — Явно обида, — заметил он и укоризненно сообщил: — Хотя ты должен быть мне благодарен, сын, ведь я стремился избавить тебя от боли. От той боли, которую пережил сам. У тебя никого не должно быть, Аллен, — мужчина смотрел на него в упор, и Уолкеру казалось, что у него кружится голова. — Только тогда ты станешь идеальным наследником и отдашь свою жизнь семье. — Какой семье? — осипшим голосом выдохнул юноша, чувствуя, как перед глазами всё плывёт и уверяя себя, что это просто воображение, а не нарастающие злость и раздражение. — Нужна ли тогда вообще семья, отец, если шантажировать можно любым близким человеком? — спросил он, переведя взгляд на Адама, всё такого же спокойного и благостного, смотрящего на опадающие цветы вишни и кажущегося таким мертвенно-отстранённым, что хотелось как можно скорее загнать эту оболочку в гроб. Слова застряли в горле подобно комку куриных перьев, но Аллен, варившийся в собственных непонимании, страхе и обиде (да, и правда обиде) все эти одиннадцать лет, должен был спросить: — Неужели и я для тебя слабость? Если он убьёт его сейчас, будет ли это считаться спасением? Изгнанием заблудшего духа на тот свет? Будет ли этого достаточно, чтобы не терзаться своим злодеянием потом оставшуюся жизнь? Адам посмотрел на него с доброй усмешкой (этими глазами, мертвыми глазами), рождая в Аллене еще больше злости, и тепло засмеялся. Но Аллена было уже не сломить, а его ледяную броню — не уничтожить. Он потянулся затянутой в перчатку рукой к своему ботинку. Жесты отца были фальшивыми донельзя, и это было видно. — А разве сила может стать слабостью? — наконец отсмеявшись, вопросом на вопрос ответил мужчина. И юноша понял — что да, оправдания спасением заблудшей души ему будет, пожалуй, и впрямь достаточно. Потому что на самом деле его отца уже больше десяти лет нет в живых. …движение было молниеносным, как Адам его и учил. Адам, сейчас похожий на дернувшуюся в предсмертных конвульсиях курицу, которой перерезали глотку. Аллен всего секунду назад вспарывал его кожу ножом и почти ощущал, как тяжело и неподатливо рвутся ткани, но ничего… ничего не чувствовал на этот счет. Совсем. Нож остался валяться рядом со сползшим головой на стол телом, из перерезанной глотки которого, пачкая татами, хлестала кровь, но юноше было так плевать, что даже описать сложно.  — Вполне себе может отец, — негромко произнес он, — если хочешь знать. Адам, возможно, и не хотел. Возможно, он хотел лишь наконец умереть вслед за любимой женой и дорогим братом. И если это было так, то Аллен просто помог ему. Юноша медленно опустил своё тяжелое тело на татами, чувствуя, как все мышцы словно свинцом налились, и перевёл взгляд в окно, где над горами показался круг кроваво-жёлтого солнца, а на землю опадали, плавно кружась в воздухе, лепестки вишни.