Только сегодня ночью

      На следующее утро я просыпаюсь со странным ощущением. В моей крови словно бегают пузырьки воздуха, как в сладкой газировке из Капитолия. Это произошло! Теперь я чувствовала, что мы с Хеймитчем по-настоящему вместе. Что я не только трибут и символ Революции, о котором он должен заботиться, но и любимая женщина.       А вот сам Хеймитч, похоже, смущается своего вчерашнего порыва. Во сне он крепко обнимает меня, но, когда просыпается, на его лице тут же залегают морщины. Я насмешливо целую его в лоб:       — Не хмурься! Ничего смертельного не произошло.       — Нам не стоило торопиться.       — Извини, но ждать, пока на тебя снова кто-то кинется с ножом, я не собираюсь. Мы будем жить здесь и сейчас.       — Хорошо, солнышко, — он целует меня сначала в лоб, а потом в губы. — Как скажешь.       Десятый дистрикт не так мил, как его предшественник. Из-за того, что здесь производят почти всю мясную продукцию для Панема, воздух пропитан запахом скотобоен. Люди здесь не особо эмоциональны, но не грубы или злы. Из-за того, что на скотобойнях работали даже подростки, взрослеть им приходилось рано. Сейчас Президент старается ограничить работу детей, хотя бы с шестнадцати лет. Дистрикту это не особо нравится, потому что рабочие руки всегда не лишние, но Пэйлор произносит убедительную речь: теперь ресурсы распределяются справедливо, зарплаты стали выше, семьи могут прожить и без труда детей, недостаток рабочей силы помогут возместить работники из других дистриктов. И самое главное: детям больше не нужны своеобразные «тренировки», которые помогали им выживать на Голодных играх.       Ночуем мы в реставрируемом отеле, который ещё до первого восстания дистриктов построило семейство Крейн. Вот уж ирония…       Конечно, в дистрикте скотобоен никто не рассчитывает на то, что отель станет принимать толпы туристов, хотя за границей поселений и есть несколько красивых мест. Старое здание хотят переделать под гостевой дом для приезжих работников. Нас проводят в те помещения, что уже привели в порядок. В ночь перед очередным дистриктом мне сложно уснуть как никогда. Ещё в Туре победителей он стал для меня переломным. И я не знаю, выдержу ли новое посещение родины Руты.       — Тише, солнышко, — Хеймитч обнимает меня со спины, когда мы лежим в кровати, и целует в макушку. — Я знаю, каково это — терять такого союзника. Который зависел от тебя, которого ты мог бы защитить. Но не смог.       Я сжимаю пальцы на его ладонях:       — Так было и на твоих Играх?       Руки Хеймитча судорожно сжимаются на моей талии:       — Да…       — Ты так и не рассказал о них. Может, сейчас?       — Не думаю, что тебе стоит выслушивать это перед посещением Одиннадцатого.       — Вряд ли мне будет ещё хуже.       — И всё-таки попробуй поспать.       Но поспасть не получается. В Одиннадцатый мы с Хеймитчем прибываем похожими на оживших мертвецов. Меня ещё пытаются накрасить, а вот Хеймитч на робкое предложение нанести немного грима так смотрит на стилистов, что те тут же замолкают. Пока меня красят, я вижу, как Хеймитч тянется к фляжке в своей дорожной сумке, но возвращает её обратно. Мне приятно, что он старается быть трезвым.       Одиннадцатый встречает нас ароматами фруктовых садов. Многие из них были повреждены во время бунтов и их подавлений. Несколько раз на Одиннадцатый сбрасывали бомбы. Но дистрикт возрождается, как сад ежегодно после зимнего холода расцветает весной.       Мне сложно выдерживать церемонии и общение с жителями дистрикта. Тем более, что тех, кто мне действительно нужен, я не вижу в толпе. Прошу Пэйлор узнать, где живёт семья Руты, и, поприветствовав жителей Одиннадцатого, мы вместе с Хеймитчем отправляемся в путь.       Навстречу нам из дома выходят коренастый мужчина, хрупкая женщина с копной кудрявых волос и трое детишек. Как же они с Рутой похожи! Мне страшно подходить к её матери, но женщина сама выходит вперёд с грустной улыбкой:       — Прости, мы опоздали на праздник, но собрать их всех к одному времени так сложно.       Похоже, она не злится на меня, и это внушает надежду.       — Я пойду с детьми, — смущённо говорит мужчина.       Это к лучшему. Говорить при братьях и сестре Руты мне сложно. Я осознаю, что даже при Хеймитче это будет слишком трудно.       — Тебе тоже лучше пойти на праздник, — говорю, сжимая его ладонь.       — Точно? — удивляется Хеймитч, ведь я действительно цеплялась за него с тех пор, как планолёт опустился в Одиннадцатом.       — Точно.       Он целует меня в висок на прощание, и мужчины с детьми уходят туда, где гремят голоса и музыка.       — Мы можем поговорить в доме, если хочешь, — обращается она ко мне.       — Да, пожалуйста.       Только сейчас я понимаю, что не знаю даже имени этой женщины. Она предугадывает мой вопрос и протягивает руку для пожатия:       — Меня зовут Рейян.       — Очень приятно.       Несмотря на доброжелательность Рейян, я не могу избавиться от чувства вины перед ней. Смущаясь, я спрашиваю про остальных детей, ведь у Руты было пять сестёр и братьев. Я догадываюсь, каким будет ответ, но всё равно надеюсь на лучшее.       — Наш самый младший умер во время войны от болезни. Он был слаб, истощён, не справился с простудой. А Шейга — следующая по старшинству после Руты — погибла при бомбёжке.       — Мне очень жаль…       — Мне повезло, что муж смог пережить войну, — Рейян невидящим взглядом смотрит куда-то за моё плечо. — Одна бы я с ума сошла, он — моя опора.       Рейян предлагает мне сок и лимонад, но мне не хочется пить. Мы садимся за стол в небольшой кухне и растерянно смотрим друг на друга. Я едва могу произнести шёпотом:       — Мне так жаль, что я не спасла Руту…       Рейян сжимает мою ладонь:       — Ты ни в чём не виновата! Даже думать так не смей. Ты сделала всё, что могла. Моя девочка… — На глазах Рейян выступают слёзы. — Она так долго продержалась. Ведь она была такой маленькой и беззащитной. Но очень шустрой и умной, — женщина улыбается сквозь слёзы. — И с тобой она продержалась ещё дольше, чем могла.       — Я придумала какой-то дурацкий план и оставила её, навлекла на неё гнев профи.       Рейян встаёт и подходит ко мне, прижимая мою голову к своей груди. Я слышу, как часто бьётся её сердце.       — Не смей себя винить. Мне очень жаль мою малышку, но если тебе было суждено изменить жизнь Панема, то именно ты и должна была выжить. И Шейга, и Сарет также могли погибнуть без Революции. Мы всегда голодали. Капитолий отбирал всё. Ты же подарила нам надежду на новый мир.       Рейян утешает меня, словно я ей родная дочь, отчего я не могу сдержать слёз. Мать Руты садится рядом и, обнимая, покачивает меня. Она напевает песню, и её голос так напоминает мою маленькую союзницу.       Мне становится легче после разговора с Рейян, и мы с Хеймитчем доживаем до конца праздника. Нас отводят на ночёвку в небольшие хижины, которые строят возле садов, чтобы работники во время сбора урожая могли отдыхать там.       — Кажется, всё прошло не так плохо? — Хеймитч садится рядом со мной на кровать и обнимает за плечи.       — Да, мать Руты меня не винит, и её отец со мной по-доброму поговорил на празднике.       — Ну и отлично, — Хеймитч прижимает меня к себе и целует в макушку. — Я был уверен, что они не злятся на тебя. Это же было видно ещё на Туре Победителей.       — Но мне нужно было убедиться.       — Понимаю, — Хеймитч сгребает меня в охапку, и мы ложимся на кровать.       — А что было с твоим союзником?       — Зачем ты так хочешь знать об этом? — вздыхает Хеймитч.       — Ты знаешь всё обо мне, я у тебя как на ладони. А что мне о тебе известно?       Хеймитч тяжело вздыхает и откидывается на подушку. А я уже привычно устраиваюсь на его плече и вожу пальцами по шее и груди. Он рассказывает о его Играх, о его Квартальной бойне. Как он терял друзей из своего дистрикта, каким его выставил Капитолий, как Сноу скрупулёзно отомстил «негоднику».       У меня в голове не укладывается всё, что он пережил за те несколько дней. Несправедливый «отбор», где он попал под горячую руку. Смерть девочки из нашего дистрикта прямо на параде трибутов. У меня мурашки бегут по спине, когда Хеймитч рассказывает, как поднёс её тело под балкон Сноу. Я считала себя своевольной, но по сравнению с нашим ментором мы с Питом — сущие ангелы. Конечно, уже во время Революции было понятно, что он не тот пьянчуга, которым все его считали. Но чтобы настолько? Он пытался сломать Арену! И это в шестнадцать лет! И шёл он на это в надежде, что сам умрёт и этим спасёт своих близких. До последнего он пытался максимально насолить Капитолию, но всё рушилось, как карточный домик. А Велли… Как это похоже на меня и Руту. Я утыкаюсь лицом в грудь Хеймитча, пряча слёзы. А вот он сам уже не плачет. За столько лет он, наверное, выплакал всё, что мог.       — Так что твоя брошь — наследие моего поколения, — горько усмехается Хеймитч, рассказывая о Мейсили.       Эта девушка восхищает меня, хотя она и была той ещё штучкой, но показала себя с неожиданной стороны. Хотя, ведь и ко мне брошь попала своеобразно. Мадж была последним человеком, кто мог прийти проститься со мной и, тем более, подарить что-то. Господи, что же пережила её мать, потеряв близняшку?        Но ужасам Игр ничуть не уступает то, что творилось после них. Прошло столько лет, а раны Хеймитча всё ещё кровоточат. Я уже проклинаю себя за то, что напросилась на этот рассказ. Но, кажется, сейчас даже при моём желании Хеймитч не остановился бы. Слова рвутся из него, как гной из воспалённой раны. Он так долго жил с этим грузом. Моё сердце разрывается от жалости к Хеймитчу, который столько лет метался один во мраке и боли, проклиная самого себя. Есть много физических пыток, но и вот такое моральное истязание причиняет ничуть не меньше страданий, а уж сводит с ума, как мне кажется, даже сильнее.       — Я солгал, когда сказал, что ты не похожа на Ленор. Она тоже бунтовала, как могла. А ещё она пела так же хорошо, как ты. Вы кстати дальние родственники. Твой отец — её двоюродный брат, — Хеймитч зарывается носом в мои растрепавшиеся волосы. — Чёрт, как бы он меня отметелил, если бы был жив. Его неудачник-друг целует его прекрасную дочь. Я бы даже не останавливал его.       — Друг?! Ни он, ни мама о тебе никогда не говорили! — я не сдерживаюсь и вскакиваю, резко садясь на кровати.       — Да, мы с твоим отцом дружили, — Хеймитч заводит руку себе под голову. — Он пытался вытащить меня из той дыры, в которой я оказался после Игр, поил лекарствами, которые доставала Астрид. Но я тогда уже понял, что мне нельзя иметь друзей. Видимо, он тоже понял, раз и твоей матери велел не поминать меня в разговорах. Но я всё-таки влез к вам.       Я устраиваюсь на сгибе его локтя, провожу пальцем по лбу, носу, задерживаюсь на сухих губах.       — Тогда покалечили Мэгз и Вайерес, тогда Битти потерял сына, — монотонно бормочет Хеймитч. — Тогда я познакомился с Плутархом, тогда, видимо, зародилась Революция. Тогда я решил, что не имею права любить, ведь моих любимых казнят.       Заставляю его повернуться ко мне лицом и целую:       — Теперь ты можешь любить.       — Только я до сих пор боюсь, что кто-то отнимет у меня тебя.       — Этого не случится. Даже если захочешь, от меня уже не избавишься.       Хеймитч усмехается и медленно целует меня:       — Кажется, ты вернула мертвеца к жизни.       Я глажу Хеймитча по щеке, и он плотнее прижимается к моей ладони. Меня переполняют чувства. Ужас, удивление, жалость. Но их затмевает более сильное чувство — нежность к Хеймитчу. Как же я всё-таки люблю этого сумасшедшего.