Только сегодня ночью

      На следующее утро мы с Хеймитчем говорим Президенту, что не собираемся прерывать тур. Пэйлор мрачно кивает, а Плутарх не скрывает своего облегчения.       В Девятом настроение у меня повышается. Хеймитч снова рядом, а сам дистрикт представляет собой идиллическую картину: бескрайние поля, чистое небо и река на горизонте. Церемонию приветствия нашей делегации решили оформить как праздник урожая. Территория ярмарки украшена снопами колосьев, большинство людей одеты во что-то светлое. Даже меня уговорили нацепить белое хлопковое платье. Мне до сих пор не верится, что народ Панема больше не будет каждый год ждать кровавой Жатвы. Когда-нибудь это слово будет связано только со сбором урожая, и люди больше не будут вздрагивать от него.       На гулянье нас сажают во главе стола под открытым небом. Стол ломится от множества домашних блюд. Люди настолько счастливы возможности наконец в полной мере насладиться плодами своих трудов, что у меня слёзы наворачиваются на глазах. Конечно, всем дистриктам приходилось тяжело, но умирать от голода, имея на расстоянии вытянутой руки целые тонны еды, просто ужасно.       На закате ко мне вдруг проходит маленькая девочка с венком из полевых цветов. Охранники не хотят, чтобы я его брала, вдруг там есть ядовитые растения. Но внимательно осмотрев венок, я не нахожу ничего опасного.       — Спасибо, он очень красивый.       От моей благодарности девочка заливается краской и протягивает мне ещё один цветок необычной формы. Красные лепестки, один длиннее остальных, а в серёдке — фиолетовая пыльца.       — Это алитар, полевой цветок, его дарят тем, кого любят.       Я беру цветок и обнимаю девочку, к которой уже бежит её мать и извиняется за то, что дочь помешала нам.       — Всё в порядке, мне очень приятно, такой красивый подарок.       Довольная девочка уходит, гулянье продолжается. Мы не остаёмся на танцы. Хеймитч хоть и на ногах, но не в том состоянии, чтобы плясать. А мне без него танцевать не хочется. Нас провожают в самый большой дом дистрикта, который выделили для гостей. Он двухэтажный, и мы проходим наверх. В нашей комнате пахнет древесиной и полевыми травами. А в крыше над кроватью есть круглое окно, через которое можно видеть звёзды. Едва за нами закрывается дверь моей комнаты, я протягиваю Хеймитчу алитар.       Он говорил, что влюбился в меня, но признание в Четвёртом было скомканным, ведь перед этим мы ссорились из-за Кассии. А я и вовсе ничего не говорила. Казалось, что всё ясно по моему поведению. Но едва не потеряв Хеймитча, я понимаю, как важно сказать некоторые слова вовремя.       — Я тебя люблю.       Хеймитч растерянно смотрит на меня и сжимает уже подвядший цветок. Он судорожно сглатывает, как будто моё признание выбило его из колеи. Как будто он не может поверить. Подхожу к нему вплотную и обнимаю за шею. Его горячее дыхание щекочет мне висок. Наконец он судорожно сжимает меня в объятиях и шепчет на ухо:       — И я тебя люблю, солнышко. Чёрт меня побери…       Я не сдерживаю рваного смешка, при том, что в глазах у меня слёзы. Какие же мы с ним… деревяные что ли? Люди так легко признаются друг другу в любви, а мы едва можем сказать эти слова, как будто их вырывают из нас пытками.       Целую Хеймитча, подталкивая его в сторону кровати. Когда он садится, то я устраиваюсь на его коленях и толкаю назад, заставляя лечь на спину. Он пытается остановить меня, но поцелуи в шею и мои руки под его рубашкой, скользящие по груди, не позволяют оказать должного сопротивления. Я расстёгиваю пуговицы и осторожно целую живот Хеймитча, стараясь не тронуть закреплённую пластырями повязку.       — Чёрт, солнышко… — бормочет он, хватая меня за плечи и не давая двинуться дальше.       — Я тебе не нравлюсь?       — Я только что сказал, что люблю тебя.       Упираюсь руками по бокам от его головы и нависаю над ним, закрывая ему обзор своими распущенными волосами:       — Тогда покажи это. Я не собираюсь ждать до конца тура.       Секунду Хеймитч колеблется, а потом прижимает меня к себе и крепко целует. Стягивает с меня платье, под которым из-за вшитых накладок нет лифчика. Я усаживаюсь поудобнее на его бёдрах и зарываюсь пальцами в спутанные светлые волосы. Поцелуи Хеймитча скользят по моей шее вниз, губы смыкаются на груди. Я непроизвольно выгибаюсь от щемящего удовольствия, расплывающегося по телу от этих ласк. Плотнее прижимаю Хеймитча к себе, а он медленно проводит руками по моей спине, спускаясь всё ниже, сжимая ягодицы. У меня между ног всё сводит судорогой. Я плотнее прижимаюсь к Хеймитчу и чувствую под собой его твёрдую плоть. Целуя его в губы, я торжествую.       Вдруг Хеймитч разрывает поцелуй и слегка толкает меня назад, заставляя лечь на спину. Очередная дорожка поцелуев вниз от шеи, но теперь они идут дальше. По животу, по косточкам бёдер и по треугольнику кожи между ногами, когда Хемитч стягивает с меня трусики. От поцелуев там я зажмуриваюсь и выгибаюсь навстречу его губам. Судорога между ног одновременно приятна и болезненна. Хеймитч осторожно, даже опасливо касается языком самой нежной кожи на моём теле. Я не сдерживаю стона и сжимаю в кулаках простынь. Прикосновение Хеймитча в определённых точках посылает по телу импульсы, такие же приятные и болезненные одновременно. Я дёргаюсь, но Хеймитч крепко держит меня за бёдра, давя языком на те самые точки.       — Хеймитч, пожалуйста… — бормочу я, сама не зная, чего прошу. Не знаю, к чему ведёт эта пытка удовольствием, но я хочу скорее достигнуть конечной точки.       Язык Хеймитча движется всё быстрее, у меня перед глазами мелькают белые блики. И вдруг всё тело пронзает та самая боль-удовольствие, усиленная раз в сто. Я бьюсь, как птица в силках. Кажется, у меня снова вырывается стон, который Хеймитч заглушает поцелуем. Я вцепляюсь в его обнажённые плечи, наверняка оставляя следы. От разрядки и поцелуев в шею я млею. Из-за этого, когда Хеймитч наконец входит в меня, я хоть и чувствую боль, но она терпима. Хеймитч не торопится, покрывая мои плечи и шею поцелуями. Моя ещё не успокоившаяся плоть от его движений распаляется снова. Я импульсивно двигаюсь, стараясь снова испытать то удовольствие. И мне это удаётся, хоть и не так сильно, как в первый раз. Сам Хеймитч кончает, уже выйдя из меня.       Я понимаю, что ни он, ни я не созданы быть родителями. Но когда я лежу на вздымающейся груди Хеймитча, сама тяжело переводя дыхание, у меня вдруг возникает странная мысль: каким бы мог быть наш ребёнок?..